http://forumfiles.ru/files/000f/3e/ce/14718.css
http://forumfiles.ru/files/000f/13/9c/62080.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/40286.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/95139.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/22742.css
http://forumfiles.ru/files/0014/13/66/96052.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Пост недели
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 6 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Дамиан

Маргарет · Медея

На Манхэттене: апрель 2018 года.

Температура от +6°C до +18°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sorry, I need time ‡флеш


Sorry, I need time ‡флеш

Сообщений 31 страница 57 из 57

31

- Ага, полезным. Уйдёшь на пенсию, можно сразу идти в домушники, – фыркнула Джин, посмеиваясь. Сами собой исчезли застенчивость и страх, заставляющие медлить, когда она снимала футболку, только оказавшись в домике. Сейчас ощущала себя совсем иначе, раскованнее, увереннее, не задумываясь о том, какую реакцию может вызвать вид на её тело, а просто наслаждаясь прикосновениями, жаркими и сильными, ласкающими, от которых едва успевшая остыть кровь, снова вскипала, требуя продолжения. Хэйвуд и так уже видел достаточно, и хоть ещё оставался вариант, что он всё ещё здесь и банальной вежливости, некоторые части его тела свидетельствовали об обратном. И видя это, Джин ощущала радость, такую яркую и сильную, что она отзывалась внутри восторгом. Конечно, она мечтала, что когда-нибудь в её жизни появится человек, у которого взгляд на неё будет вызывать желание, но вот уверенности в этом не испытывала никогда. Эта наглядная демонстрация, к которой так и тянулись шаловливые пальцы, желающие трогать, сжимать и ласкать, грела душу, заставляя улыбаться и тихонько мурлыкать под нос нечто нечленораздельное, но похожее на мелодию.
- Мне жаль только ту штуковину, которую я забрала из кухни. Она была бы свидетельством тому, что мы это не выдумали, а действительно там были. Надеюсь, эти ребята нас в лицо не запомнили и никогда больше не появятся в наших жизнях, – весело излагая собственные мысли, Джин шагнула под струи воды, регулируя градус. Встряхнула головой, отфыркиваясь от первых капель, и стянула с полки зелёную бутылку с гелем для душа, - тот, которым пользовалась сама, с ароматом зелёного чая. Пока Флинн перемещался между порожком и нутром душевой кабины, капнула несколько капель на ладони и принялась растирать, смешивая с льющейся водой.
- В кое-то веки тебе придётся воспользоваться моими вещами, а не наоборот, – заметила она, прежде чем протянуть к Хэйвуду ладони и начать водить ими по его груди, - сперва медленно, едва-едва касаясь кончиками пальцев, а потом всё ощутимее скользя, намыливая кожу. Ей нравилось смотреть на него. А мыло делало прикосновения ярче, позволяя Джин очерчивать выступающие косточки, скользить по выемке ключицы, спускаться ниже, по плоскому животу. Обвела кончиками пальцев пупок, скользнула внутрь.
- А ещё моими услугами в намыливании, – прошептала, не перекрывая шум льющейся воды, но поднимаясь на мысочки и выдыхая слова прямо в губы Флинна. Её ладони не останавливались, они вернулись к плечам, чтобы пройтись по рукам до локтей, а потом ниже – до кистей. И повторили свой путь в обратном направлении, снова останавливаясь на пупке. Джин прикрыла глаза, касаясь губ Хэйвуда своими, лаская их то дыханием, то языком, то прикусывая, то посасывая. В то время как её пальцы спустились ниже, наконец-то делая то, о чём она уже не раз задумывалась с тех самых пор, как её пальцы коснулись ширинки на джинсах Флинна. Сначала робко, боязливо подушечки пальцев прошлись по всей длине, прежде чем обхватить, потереть большим пальцем, а потом и сжать сильнее, отводя вниз и возвращая вверх. И от этих действий, она сама застонала в его губы, впиваясь в них сильнее и продолжая начатую игру. Казалось, что у неё вдруг появилась власть над Хэйвудом, самая настоящая, которую она держит в своей ладони, второй – скользнув ему за спину на ягодицы. Опьяняющее, сводящее с ума чувство. Опасное, если перейти тонкую грань. Но Джин чувствует её, как никогда ясно отделяя, ощущает всю силу доверия и открытости этого момента. И это наполняет её ещё большей радостью, а заодно и сладостью, от которой кружится голова. Теснее прижимается к Флинну, вжимая его в стенку душевой кабинки, жарче целует его губы, от которых давным-давно без ума, и не останавливается, то спускаясь ниже, то поднимаясь наверх. Ей хочется увидеть, почувствовать его удовольствие не только внутри себя, но и вот так, на своих руках, готовых принять его. Ей хочется, чтобы Хэйвуду было хорошо, по-настоящему, до конца. Джин было бы сложно объяснить, откуда идёт это желание, да и в данный момент, вообще что-либо было бы сложно объяснить, она полностью поглощена процессом, отдаваясь ему. Ощущая каждое прикосновение, как будто это он ей касается, заводясь сильнее от каждого движения, тихо постанывая в его губы. Стерев пальцами свободной руки мыло с его шеи, прижалась к ней губами, присасываясь, обводя языком, оставляя алый след на бледной коже, переместилась чуть правее, чтобы повторить манёвр. Эти следы, как метки, как доказательство того, что это было, что всё это не сон, а самая настоящая, горячая и жаркая реальность. Свободная рука смывает мыло, освобождая путь для губ, спускающихся с шеи по груди поцелуями, добавляющими влажности. Зубы прикусывают кожу, язык обводит соски. Джин останавливается лишь на мгновение, чтобы снова вернуться к губам Флинна, вкладывая в очередной поцелуй всё то, что чувствует, весь восторг и радость, весь жар и желание. Она словно просит его подарить ей ещё одно новое ощущение, необходимое ей для полного принятия этой ситуации. Почувствовать, чтобы поверить. Просит, чтобы он разрешил ей это, чтобы оказал доверие, которого она никогда не знала.

+1

32

С непринуждённой беседой вместо Флинна отлично справлялась мелкая, а он и не думал ей мешать, выискивая для себя позицию удобнее и всё примериваясь, как бы освободить обе руки. Нога от нагрузки уставала не особенно сильно, в конце концов, такое положение становилось обычным делом, если вторая нога отсутствовала как данность, но в душе Хэйвуд всё равно не чувствовал себя полностью комфортно, ибо не мог при желании схватиться за поручень, к чему уже привык у себя дома. Мелкие бытовые проблемки, до которых усохло его внезапно расширившееся чувство некоторой неполноценности, теперь отвлекали не достаточно, чтобы Флинн отвёл взгляд от Джиневры. После произошедшей вспышки, неожиданной и бурной, он не испытывал приятной расслабленности, даже сонливости, и желания касаться мелкой просто так, легко и невесомо проводя по её тёплой коже пальцами, словно бы подводя итог и признавая, насколько хорошо всё вышло.
С ним, действительно, что-то такое стало. Что-то сдвинулось с мёртвой точки, может быть, едва заметно для глаза, но достаточно, чтобы последняя упавшая снежинка спровоцировала лавину, в данный момент, находящуюся только на середине своего пути. Его медлительность и обстоятельность никуда не исчезали, наверно, в самой стрессовой ситуации оставаясь на своих местах, намертво вплетённые в другие черты характера, в самую их суть. И с полной отдачей, успев хорошо подумать над собственными ощущениями, Хэйвуд приходил к выводу о преждевременности подведения итогов. Ни о какой приятной расслабленности не могло быть и речи, потому что он слишком сильно закрутил гайки, и сегодня не успел их ослабить. Их сорвало, а Флинн ничего с этим не делал и делать не собирался, потому что в кои-то веки очень чего-то захотел, ощутил изнутри это бьющее через край желание, делающее его гораздо более живым, чем в прошедшие восемь лет вместе взятые. Он следил за Джиневрой, наблюдал, как она крутит ручки, выбирая температуру воды, как строит гримасы от попавших на лицо капель воды, как тянется к флакону геля для душа с очень знакомым ему запахом. Не важно, что конкретно она делала, Флинн смотрел просто потому, что смотреть было приятно. Точно так же, как и слушать её болтовню, выносящую их общение на проторенные, знакомые рельсы. И при этом он не переставал думать, как бы половчее сказать ей, что ничего ещё не закончилось. Собственно, ничего ещё толком даже не началось. Наверно, говорить и вовсе ничего не стоило, в конце концов, самые важные вещи мелкая понимала даже из его молчания, а все их разногласия вытекали из каких-то абсолютно нелепых пустяков.
– Шумовка, – всё-таки подал голос Хэйвуд, отлично помня, чем именно Джиневра размахивала перед собой как мечом весь путь от кухни бара и вверх по пожарной лестнице, и отлично понимая, что сейчас это не имеет ровным счётом никакого значения. За всеми своими мыслями и примериваниями он пропустил новое начало, видимо, просто не ожидая от мелкой ничего подобного. Не так уж много времени назад она стояла посреди комнаты с несчастным видом, сжимая в руках скомканную мокрую футболку, а сам Флинн участливо спрашивал её, уверена ли она в собственных действиях. Сейчас этот вопрос показался бы Хэйвуду не просто смешным, но и откровенно глупым.
Только пристроившись к стене душевой таким образом, что опираться получалось частью плеча и спиной, он освободил обе свои руки и обнял мелкую, не прижимая к себе, а просто чувствуя её тело под своими ладонями. Часть мыслительного процесса уходила на подбор вариантов расположения в душе, учитывая его неустойчивость на одной ноге. И придумать что-то нормальное никак не выходило, ибо Флинну в голову не могло прийти то же самое, что пришло на ум Джиневре. Наверно, он не до конца представлял, какой энтузиазм может в ней пробудить.
Раз уж его услугами в намыливании пользоваться мелкая не планировала, он гладил её руки и плечи без всякой пены, до первого глубокого долгого поцелуя почти не надавливая, больше любуясь, подключая ладони ко взгляду. Но с каждым новым движением языка и тихим стоном из уст Джиневры, всё больше погружаясь в общее на двоих желание. Оно уже успело не только отдышаться, но и снова стать острым и объёмным, заполняя до отказа маленькую душевую кабину. Пока Флинн сжимал пальцами мягкое бедро Джиневры, понимая, что не сумеет удержать её, если поднимет повыше, она всё давно уже решила, заставляя его чувствовать поднимающийся по шее жар. Он и забыл, что может краснеть, точнее, вовсе об этом никогда не задумывался, а теперь ощущал, как полыхают даже уши. Чёрт возьми, прекрати! Мысль стучала в висках так и не обличенная в слова, ибо рот оставался занят, а потому Хэйвуд успел удивиться, почему она должна прекращать. Почему нельзя, если можно? Почему нет, если желания совпадают? Теперь уже он протяжно выдохнул ей в губы и снова схватился одной рукой за стену позади себя, хотя она никуда оттуда не исчезала.
Удовольствие становилось шире и больше от того, как мелкая к нему прикасалась, и насколько ей самой это нравилось. Разве что, теперь ему не обязательно становилось сдерживаться и терпеть, что выглядело совершенно невыполнимым, да и ненужным. Притягивая Джиневру ближе одной рукой, Флинн спускался ладонью по животу на внутреннюю сторону бедра и вверх, не действуя так же целеустремлённо, как мелкая, а просто не в силах охватить сразу все участки её тела, которые ему хотелось потрогать и помять. Сейчас его движения всё больше становились хаотичными, чересчур резкими. Флинн не держал себя в руках, это осталось полностью на совести мелкой. Чувствуя, как напряжение начинает стягивать позвоночник, он откинул голову назад, упираясь в стену ещё и затылком, и чуть не вдохнул полной грудью поток льющейся воды.
Стоять таким образом становилось всё более невыносимо, и чем ближе к нему подкатывали электрические разряды, тем сильнее ему хотелось наклониться вперёд, чтобы просто-напросто не упасть в какой-то момент, когда он вовсе перестанет себя контролировать. Флинн развернулся чуть ли не на пятке, сбивая резиновый коврик под ногой и теперь нависая над прижатой спиной к стене Джиневрой. Оперевшись рукой на стену до самого локтя, он сжал ладонь в кулак и наклонился к губам мелкой, отвечая на её просьбу, которую разобрал и вроде даже понял, пусть так и не сумел сообразить, откуда у неё вообще могло возникнуть подобное желание. Возможно, потом он у неё обязательно это спросит, но в данный момент большая часть внимания, уже начинающего распадаться на множество частей, уходила просто на то, чтобы не согнуть колено и не рухнуть на пол. В последний момент, когда не было уже никакой возможности поймать хоть одну связную мысль, он несколько раз толкнулся бёдрами вперёд в руку мелкой и упёрся уже обеими руками в стену по обе стороны от её головы и прислонившись лбом к её лбу.
– Ты доигралась, мелкая, – произнёс он, когда смог вообще что-то сказать. Потерев ладонью лицо и примерившись, сколько ещё сумеет простоять на одной ноге, Флинн достал гель для душа и теперь сам начал намыливать мелкую, пусть у него это выходило быстро и совершенно без каких-либо заделов на что-то большее. Ему требовался либо протез, либо горизонтальная поверхность, так что он сразу принялся смывать пену с Джиневры, остановившись только на несколько минут, чтобы всё-таки прижаться к её губам, втягивая искусанную нижнюю и чуть прихватывая её зубами, что, как оказалось, ему очень нравится. – Придётся за это ответить, – сказал Хэйвуд, хотя больше фраза в его исполнении смахивала на обещание. Или угрозу. Смотреть на неё можно было с разных точек зрения, а Флинн пока только-только отходил от того, что мелкая с ним пару минут назад сотворила. Его тон не до конца согласовывался с действиями, ибо, отключив, наконец, воду, Хэйвуд высунулся из кабинки, всё-таки ухватившись за крепление душа, достал полотенце и принялся осторожно вытирать им волосы Джиневры. Перед его внутренним взглядом уже чередой шли все те картины вещей, которые он сделает с ней, когда будет хотя бы твёрдо стоять на ногах.
– Подашь протез? – тихо и хрипло попросил Флинн, не собираясь его как следует надевать, что требовало времени. Буквально на несколько шагов вглубь комнаты хватило бы и просто всунутой внутрь культи.

+1

33

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Бесконечное, тягучее как мёд или расплавленный маршмеллоу, волнение превратилось в обволакивающее, как пар, наполняющий душевую кабинку, предвкушение. Оно дрожало сладким маревом рядом, проникая в каждую клетку тела, наполняя, электризуя. Флинн позволил Джин сделать то, что она хотела, отметая прочь любые условности и вопросы, ответов на которые, наверное, не набралось бы и у неё самой. Почему ей нужно было это? Почему так остро хотелось ощутить в пальцах тот момент, когда каменное напряжение сдаётся под натиском дрожи и сокращений, выплёскиваясь на руки вязко и горячо? В этом действительно виделась одна из тех степеней доверия, к которым они ещё не приближались, да и вряд ли могли бы приблизиться раньше, когда их отношения не выходили за рамки редких, пусть и очень горячих поцелуев. У Джин закружилась голова, когда Хэйвуд вжал её в стену, толкаясь в ладонь, и она удвоила усилия, улыбаясь шире, рассматривая его, ставшее таким близким лицо. Наверное, решилась бы попробовать, коснуться кончиком языка, чтобы до конца поверить или просто, повинуясь природному любопытству, но вместо этого, заскользила ладонями по плечам Флинна, мягко и осторожно поглаживая, скользя по коже. Совершенно новое, другое удовольствие, о котором Джин никогда раньше и не слышала, не думала, и не знала, - удовольствие сделать приятно человеку, который стал настолько близок. Её тело горело, дрожало, оно было готово к продолжению, получив заряд удовлетворения, пусть не физического, но способного заполнить радостью и восторгом. Почти с замиранием ждала реакции Хэйвуда, который постепенно приходил в себя, - расслабленное тело медленно напрягалось под её ладонями, - совершенно не зная, что он может ей сейчас сказать, - разозлится или наоборот. Не угадала. Таких слов точно не ждала, и они вызвали хриплый и тихий смех. Мурашки побежали по телу даже под потоками тёплой воды. Джин знала, что он никогда не сделает ей ничего плохого, а потому страха не было, только поднявшее голову любопытство, оживающее и дрожащее нетерпение и предвкушение, от которого язык прилипал к нёбу. Большие ладони касались ей, намыливая и смывая гель для душа, не пытаясь задержаться на каких-либо отдельных участках тела, но она практически не обращала на это внимания, наблюдая за выражением лица Флинна. «Мелкая» - согревало, уже становясь привычным и очень тёплым, как и Хэйвуд. Джин хотелось узнать, почему он выбрал для неё это прозвище, да и когда вообще успел это сделать, но сейчас совершенно не набиралось слов на то, чтобы заговорить. А потом пришлось задохнуться снова, уже от той мягкости, почти нежности, с которой он принялся вытирать её волосы, сняв с крючка полотенце. Было в этом жесте нечто такое, от чего щемило в груди, и хотелось теснее прижаться к груди Хэйвуда, позволяя ему делать с ней всё, что ему заблагорассудится. Джин приподнялась на цыпочки, коснувшись его губ, без ярости, мягко и благодарно, не так, как впивалась в этот рот какие-то минуты назад. Столько, сколько уже подарил ей Флинн, она и не знала никогда, да и не надеялась узнать. Внутри трепетали и плавились чувства, спаиваясь, соединяясь, теряя очертания, чтобы стать единым целом. И даже не обращая на них внимания, не сосредотачиваясь, Джин точно знала, что это значит и к чему ведёт. Наверное, впервые за долгое время, здесь и сейчас, в наполненной паром ванне маленького домика посреди леса, вдалеке от привычной застройки Нью-Йорка, своих друзей и недругом, проблем и их решений, она впервые не боялась принимать это чувство к Флинну, которое зародилось уже давно, заставляя совершать множество мелких, опрометчивых поступков. Возможно, это, почти безоговорочное принятие скоро закончится, но сейчас Джин принимала его со всей раскованностью, на которую была способна, открыто и просто, позволяя себе целовать его, когда хотелось целовать, и касаться там и так, где и как хотелось. Потому что осознание того, что в этом домике Хэйвуд принадлежит ей так же, как она принадлежит ему, придавало ей уверенности и сил, помогая закрывать глаза на комплексы, страхи и волнение.
- Сейчас, – улыбнулась Джин, стягивая с волос полотенце и заворачиваясь в него. Вышагнула из кабинки, обернулась к Хэйвуду, улыбнувшись, почти шаловливо. Протез оказался тяжелее, чем она думала, потому пришлось обхватить его двумя руками. Она не смотрела, пока Флинн разбирался с ним, вместо этого стянув с крючка ещё одно полотенце, ставшее розовым после неудачной стирки. Растянула его на руках, примеряя, насколько оно подойдёт Хэйвуду, и поджала губы, стараясь не рассмеяться, потому что точно представила, что этого куска махровой ткань хватит только на то, чтобы он обмотал себе бёдра, хотя, возможно, и здесь она ошибается.
- Другого у меня нет, – заметила Джин, всё-таки протягивая полотенце, когда с вопрос с протезом был решён. – Схожу, соберу одежду, а то она не высохнет на полу, – каким-то чудом вспомнив об этом факте, она исчезла за дверью ванной, чтобы вернуться через несколько минут с охапкой мокрых вещей, которые и не думали сохнуть. Сдернула с верёвки жёлтые трусы, уже успевшие высохнуть, и теперь занимающие место, и стала развешивать одежду, предварительно отжимая в раковину:
- Будешь весь мятый, – всё с той же улыбкой сообщила она Хэйвуду, закручивая в жгут его рубашку.

+1

34

Не сразу удалось сообразить, зачем Джиневра заворачивается в полотенце – вот, что с ним произошло. Даже потом, подобрав для себя удобоваримое объяснение, Флинн продолжал задаваться вопросом, а стоило ли оставлять ей полотенце, чтобы сейчас его обёрнутым вокруг тела мелкой. Отступил неотвязывающийся интерес буквально на минуту, когда она спиной к нему нагнулась за протезом, а сам Хэйвуд всё-таки довольно улыбнулся. С протезом в руке и затекающей правой ногой, в икру которой уже отстреливали маленькие иголки неудобства, он простоял её несколько секунд, словно бы подвиснув на неожиданно пойманной мысли. Задуманные буквально только что планы всё ещё громоздились один на другой, но за ними Флинн высматривал нечто куда более глобальное и необъятное. И это глобальное и необъятное в него никак не влезало, как не сразу влезли действия Джиневры в душе, когда мгновение или два Хэйвуд не совсем понимал происходящее. Он как всегда выбрал не самое лучшее время для размышлений, пусть на самом деле от него тут вообще мало что зависело. Просто с ним такого не случалось, а потому произойти просто-напросто не могло. Закон сохранения энергии, индуктивное умозаключение. Флинн мастерски подбивал теоретическую базу, потому что никакой другой у него и не было. Глядя на то, как мелкая суетится со вторым полотенцем, а заодно перебирая каждый из своих тридцати двух лет, он убеждался в этом лишний раз.
– Запасные полотенца, – хмыкнул Хэйвуд, припоминая прошлый разговор в комнате в той другой жизни, которую он всё-таки кое-как ещё понимал. Натянув эластичную повязку на культю и вдев оставшуюся при нём часть левой ноги в протез, он не стал его застёгивать, только слегка затянул, чтобы не потерять по пути, а сразу потянулся за небольшим розовым полотенцем. Рассчитывать на успех не приходилось, но Флинн всё-таки примерил этот клочок на бёдра. Хватало с маленьким запасом. Первоначально он всё же вытер волосы и торс, а только потом повязал свою набедренную повязку, уже не обращая внимания на цвет, потому что находилось гораздо больше вещей, требующих его участия.
Флинн сам себе казался чужим, стоя в таком виде в заполненной паром ванной комнате, когда где-то рядом шастала раскрасневшаяся и улыбчивая мелкая, словно со стороны смотрел. Нет, Флинн не переживал, что сейчас откроет глаза, всё так же сидя у себя в комнате, просто задумавшись на мгновение, пока очередной скомканный бумажный шарик летит по направлению к мусорной корзине. Но хотел узнать, почему же так получилось, даже протёр от пара небольшое зеркало на дверце настенного шкафчика и посмотрел на своё лицо. Иногда он всё-таки хотел знать слишком много.
Возможно, оттого и растерялся. Растерялся, когда мелкая начала быстро-быстро рассказывать ему свои тайны, едва выпустив из рук мокрую майку, и до сих пор из этой растерянности так и не вышел, продолжая стоять посреди ванной комнаты, пока Джиневра исчезла где-то снаружи. Нагнувшись над раковиной и включив холодную воду, он набрал полную пригоршню, выпив всё залпом, затем набрал и выпил ещё одну, почувствовав, как язык отлипает от нёба. Его окружало не воображение, десятки раз подкидывающее ему такие картины, от которых он спать не мог, а потому Флинну то и дело хотелось убедиться в реальности, дотянуться, потрогать эту светловолосую и голубоглазую реальность пальцами. Ему всё казалось, что рано или поздно наступит переломным момент, когда станет окончательно понятно, что такое вот позабытое или, скорее, неиспытанное ощущение счастья всё же не для него. Сколько раз словами или поступками он не просто портил ситуацию, а разбивал её вдребезги, ибо подобное ощущение того самого счастья было словно бы чуждо ему и совершенно неуместно в его жизни. Очень хотелось поделиться своими мыслями с Джиневрой, она поняла бы, потому что он ей уже рассказывал. Немногое, но важное. Однако откладывал, осваиваясь и осматриваясь в своём новом видении мира.   
И когда мелкая вернулась обратно спустя какое-то время, Хэйвуд всё так же стоял на месте с немного ошалелым видом. Несмотря на все свои мысли, потихоньку отвоёвывающие обратно место в голове, которой он снова мог адекватно думать, Флинн успел слегка обидеться на Джиневру, ибо она помнила о вещах, а он совершенно про них забыл, только и вымеривая, как бы её удобнее прихватить и понести подальше от душа и поближе к кровати. Как будто до сегодняшнего дня он несколько лет служил на корабле, который ни разу не заходил в порт. Требовалось некоторое время, чтобы дойти до окончательного знания – он может прижать её к себе, гладить, целовать и делать абсолютно всё, что захочется, в любую минуту. Конечно, за исключением тех, что она тратила на развешивание мокрых вещей. До Хэйвуда это доходило с трудом, зато готовность идти куда угодно мятым и мокрым полностью перечёркивало всё время ожидания, пока мелкая развесит одежду на верёвке.
Отобрав у неё джинсы и выжав их в два движения, Хэйвуд вытащил из них своё бельё, быстро повесив рядом с крошечными шортами мелкой, а затем обхватил Джиневру за мягкие махровые бока, пока она не придумала ещё какое-то дико неуместное мероприятие. И обхватив, чуть приподнял вверх и ближе, как будто укладывая на себя. Никто и никогда на нём так не висел, даже во времена студенческой молодости, пусть и не самой буйной на свете. Никто за него так не цеплялся. Флинн внимательно, даже серьёзно вгляделся в лицо Джиневры прямо перед глазами. Что? Ничего. Если бы она спросила, наверно, он именно так бы и ответил. Возможно, он узнал её далеко не сразу, потому что не умел смотреть, да и не хотел, в общем-то, но теперь точно знал, что Джиневра - своя. Для него в это слово влезал такой огромный смысл, что простыми словами он никак не выражался, точнее, только ими и можно было всё описать, но Флинн пока не мог. Сделать у него всегда получалось лучше, чем описать.
Раз именно сейчас он снова чувствовал её вес, подтягивая повыше, чтобы ей удобнее было устроиться на его обтянутых розовым полотенчиком бёдрах, Флинн шагнул из ванной комнаты, прекрасно помня собственное обещание. Стянутое покрывало удачно больше не требовалось, и на сей раз он опустил Джиневру на одеяло аккуратно, а не рискуя сломать что-то в деревянных креплениях кровати, как первоначально. И её полотенце разворачивал медленно, никуда не спеша, ибо теперь терпения хватало на всё время мира.
– Повернись на живот, – медленно проговорил он, впитывая открывающееся перед ним зрелище, каждый раз производящее какой-то качественно новый эффект. Сейчас, видимо, из-за предвкушаемой возможности узнать, наконец, все те вещи, которые Хэйвуд уже успел себе нафантазировать. Вдумчиво и без спешки, по крайней мере, до того момента, когда снова не потеряет голову, а уж в этом Флинн не сомневался, однако хотел, чтобы первой её потеряла мелкая. И это ожидание сквозило в полуулыбке, стеревшей с его лица серьёзное выражение.

+1

35

Это было странное чувство, будоражащее. Джин никогда прежде не испытывала ничего подобного, но для этого дня подобное заявление уже было неновым. Вибрация то оставалась лёгкой и тёплой, маяча на грани сознания, подталкивая то и дело прикасаться к Хэйвуду, пусть и едва уловимо, самыми кончиками пальцев, то переходила на новые уровни, превращаясь в более серьёзную силу, от которой перехватывало дыхание, по телу, превращающемуся в глину, из которой руки Флинна могли лепить всё, что заблагорассудится, бежал ток, разряды которого усиливались от каждого касания, продолжая стремиться дальше, скапливаясь требовательным, непрекращающимся зудом внизу живота. Джин иногда задумывалась о том, что такое «сексуальное влечение», но ни раз в её сознании данный термин не принимал такого оборота, не превращался в столь острую потребность быть не просто ближе, быть одним целым. Словно Хэйвуд был магнитом, а она – железом, неукротимо тянущимся к нему, и никакие преграды на пути сейчас не могли их развести в разные стороны. Оценив, насколько ему подошло розовое, не самое большое в её коллекции полотенце, Джин улыбнулась, послушно и с готовностью отдаваясь в его руки, чтобы повиснуть на боку, крепче прижимаясь к обтянутым махровой тканью бёдрам. Протянула руку, прикасаясь к его лицу, жестом, от которого сама получала удовольствие, а, возможно, это было удовольствие ещё и от того, что она просто можно это себе позволить, не отвлекаясь ни на какие посторонние мысли или вопросы. Флинн смотрел на неё внимательно, почти серьёзно, только его глаза казались ещё более тёмными, чем обычно, и от этого что-то внутри сжималось и дрожало от предвкушения, снова начавшего набирать обороты, разворачиваться, возвращаться вместе с воспоминанием о той, почти угрозе, которую Хэйвуд произнёс в душе. Потянулась вперёд, крепче цепляясь за него, и коснулась его губ открытым ртом, собирая с них сладкое волнение, делающее её уязвимой, но вместе с тем позволяющее максимально открыться Флинну, довериться.
С замиранием, с каким-то непередаваемым, тягучим волнением Джин наблюдала за тем, как он медленно и осторожно разворачивает махровый узел полотенца, чтобы снова оставить её полностью обнажённой. Это всё ещё не смущало, наоборот, под этим скользящим по телу взглядом, который казалось, оставляет невидимые глазу следы на тонкой коже, что-то поднималось изнутри, жгучее, тёмное, раскованное, уверенное в том, что здесь и сейчас, в этом моменте, нет и не может быть никаких мыслях о хорошо и плохо, красиво или нет. Здесь и сейчас Джин принадлежит этому мужчине, потому что сама этого хочет, и готова следовать его указаниям, которые не вызывают протеста, а только новую порцию перехватывающей дыхание дрожи, за которой нет ничего другого, кроме естественного и настоящего наслаждения, отмеренного мужчине и женщине на двоих.
Глядя Хэйвуду в глаза, Джин медленно перевернулась на живот. Не зная, куда деть руки, постаралась удобнее уложить их вдоль тела. Повернув голову на правый бок, попыталась разглядеть выражение его лица, чувствуя себя ещё беспомощнее, ещё более открытой перед ним, но внезапно получая от этого ни с чем несравнимое удовольствие, зная, что он её не обидит, не сделает ничего такого, что могло бы нарушить хрупкое равновесие, пошатнуть уверенность в неё и его действиях. Сделала глубокий вдох, как будто ныряя с разбегу в озеро, как частенько делала уже, находясь в этом месте, где до воды рукой подать. И закрыла глаза, замыкая круг, позволяя чувствую доверия стать полным, окрепнуть. Вызывая ту внутреннюю силу, от которой участилось дыхание, а сердечный ритм сбился. Джин спиной чувствовала взгляд Флинна, он был так же ощутим, как и его руки, пока не коснувшиеся её. От предвкушения во рту пересохло. Между ног стало горячо и очень влажно. Казалось, что гроза должна вот-вот разразиться снова, только не за пределами маленького деревянного строения, а прямо в нём, над кроватью, которую занимала Джин, полностью отдавая своё тело в руки Хэйвуда.
Она ждала, а в её голове то и дело появлялись различные картинки-вариации на тему того, что он может сделать с ней, и каждый раз они казались выдуманными и ненастоящими, какими-то неправильными, им недоставало чего-то важного, чего-то главное, что, как Джин надеялась, привнесёт в них Флинн. Её опыта не хватало, чтобы в полной мере представить, как именно мужчина может захотеть любить женщину. И оттого предвкушение становилось ещё более острым, отдающимся дрожью в торчащих лопатках, вибрирующих, будто свёрнутые крылья под кожей. Но хватало уверенность в Хэйвуде, в том, что он точно знает, что делает, потому что ещё ни разу Джин не видела, чтобы не знал, если брался, а значит, бояться ей нечего. Эта уверенность порождала нетерпение, от которого в какой-то момент захотелось захныкать почти по-детски, прося его коснуться её, дотронуться, дать почувствовать силу его рук, близость и тепло его тела, мысли о котором приводили Джин в восторг. Но она замерла, привычно впившись зубами в нижнюю губу и стараясь дышать через нос.

+1

36

Только разворачивая полотенце и открывая тело Джиневры, он всерьёз собирался ей что-то сказать, что-то особенно важное и нужное в данный конкретный момент. Но, несмотря на выпитую прямо из-под крана воду в ванной комнате, язык снова переставал слушаться, а во рту пересыхало от той готовности, с которой мелкая следовала его просьбе и переворачивалась на живот, укладываясь удобнее. Флинн не мог представить, чтобы кто-либо другой… В прочем, ничего подобного он и представлять не желал, теперь рассматривая узкую длинную спину, скатывающуюся вниз к пояснице, а затем с не меньшим интересом любовался взмывающим вверх трамплином, переходящим в упругую и, вместе с этим мягкую попку Джиневры. И пока ничего не трогал руками, словно пытаясь охватить мелкую взглядом и уже начиная где-то в глубине души то ли переживать, то ли предвкушать, ведь его рук не хватит, чтобы её всю обнять с макушки, где влажные и нерасчесанные волосы уже начинали виться в гнездо, и до розовых пяток.
В голове крутились бессвязные обрывки незаконченных мыслей, на вкус Хэйвуда звучащие странно, особенно если он всё-таки решится произнести хоть что-то из этого вслух. Однако мелкой он мог бы сказать. Потому что она своя. Она не станет его оценивать, не будет примерять его слова на других, сравнивать и судить, а потому абсолютно неважно, как именно они прозвучат. Флинн всегда думал, что сказать, и этот раз не попадал в список исключений, просто в данный момент он начинал измерять фразы другими критериями, стараясь выразить больше не мысли, а чувства. И ему сейчас казалось, что он вовсе не умеет говорить, в конце концов, опыта у него в таком сложном деле у него набиралось совсем немного. В итоге Флинн решил, что ещё успеет. Когда язык начнёт хоть как-то ворочаться во рту, а слова сами попросятся наружу. Как будто действия всё-таки выиграли, ибо одновременно и говорить, и прикасаться к Джиневре ему в эту минуту было трудно, практически невыполнимо.
Насмотревшись, Флинн погладил её ладонью как кошку, запустив пятерню в мокрые волосы, а затем спускаясь вниз по позвоночнику. Он и не собирался ложиться рядом с ней, хотя на самом краю кровати сидеть тоже было не очень удобно – слишком далеко тянуться второй рукой. Отстегнув и сняв протез, Хэйвуд пристроил на кровати колено, теперь сидя как бы в пол-оборота, а заодно получив возможность наклоняться к мелкой, дотрагиваясь до неё не только пальцами, но и ртом. Слишком много желаний одновременно бродило в его голове. А потому он поступил, как поступал всегда – выбирая последовательность, дабы ничего не упустить. Словно прочерчивая маршрут по её телу, первой точкой на пока не нарисованной карте Флинн выбирал её затылок под самой линией роста волос. Он убрал светлые локоны в сторону и прикоснулся к тёплой и нежной коже её шеи губами, сантиметр за сантиметром продвигаясь вниз и отсчитывая языком позвонки. Ладони Флинна прошлись по плечам Джиневры и остановились на её лопатках, за движением которых он так часто наблюдал, когда её убийственные маечки соскальзывали то на одно, то на другое плечо. Острые, какие-то невероятно трогательные, они привлекали внимание Хэйвуда давно, а теперь он изучал их пальцами, касался губами, наверно, вылепляя их для себя так же, как мелкая лепила его лицо, исследуя его своими ладонями до самых мельчайших подробностей. Флинн длинно выдохнул и съехал в ложбинку её позвоночника, следуя по ней, как по тропе, пока пальцы скользили следом по узкой спине до пояса. Пришлось даже зажмуриться на секунду, а только потом раскрыть глаза и посмотреть на две ямочки на пояснице, выглядевшие именно так, как он себе десятки раз представлял. Видимо, следовало ей об этом рассказать, поделиться тем, как чуть не сошёл с ума, ибо думал, что с ней обязательно надо что-то сделать, прямо там на чердаке, на хлипком шатающемся стуле, в итоге не выдержавшем их веса. Но не сошел. Это Хэйвуд ощущал и действовал без слов, когда всё и так сейчас перед ним становилось понятно. А Джиневре слова были необходимы. Не всегда. Не в это мгновение. И всё-таки они толкнулись ближе, поднимаясь из груди по гортани, готовясь где-то там, но постепенно подбираясь ко рту.
Если бы он начал говорить сейчас, то непременно вышла бы невероятная околесица, ибо Флинн смотрел на посветлевшее небо за окном, чувствовал тонкий, практически неуловимый запах цветов и яблок, и гораздо более близкий аромат зелёного чая. Он ни за что бы ни угадал название, но увидел его на этикетке геля для душа, и теперь точно знал, чем так вкусно пахнут волосы и кожа мелкой. И каждая деталь обстановки и окружения складывалась в единую неразделимую картину с Джиневрой на самой середине кровати, а объяснить этого толком Хэйвуд всё равно не мог. Оттого молчал, занимая рот прикосновениями, лёгкими и более ощутимыми. Добравшись до ягодиц, отчего пришлось развернуться на своём месте, он сжал их ладонями, а затем и вовсе куснул, оставив практически моментально исчезнувший след от зубов на мягкой светлой коже. Даже чуть более светлой, чем на спине. Он нашёл этот лёгкий переход загара, очерчивая его пальцами, а заодно узнавая, какой у мелкой купальник, и это неожиданно очень ему понравилось. На губах заиграла улыбка, и Флинн щедро оставлял её на бедрах Джиневры, съезжая вниз и даже не думая переходить на внутреннюю их сторону, в конце концов, всё время мира только-только начиналось. Зато её бесконечно длинные ноги он изучал очень внимательно, вымеряя их длину ладонями, но останавливаясь на подколенной ямке, где кожа становилась гораздо тоньше. Очень хотелось попробовать её языком, а Флинн именно это и делал – всё, что ему хотя бы раз хотелось со времени первой встречи с мелкой. Там, чуть ниже, его ждали щиколотки с маленькими косточками с внешней стороны, и, наконец добравшись, он обхватил их пальцами: большим и указательным, нагнулся, подышал, надавил слегка.
Ещё где-то на половине пути розовый полотенчик на бёдрах начал больше мешать, чем выполнять хоть какую-то полезную функцию, но Хэйвуд упорно не обращал на это внимания. Ещё раз восхитившись длинной ног, он поднялся повыше, сгрёб мелкую в охапку и перевернул на спину, укладывая как-то по диагонали кровати, чтобы самому становилось удобнее. Не сейчас, но чуть позже, ибо Флинн прекрасно знал, что делает. Хотя бы в этом у него не возникало ни единого вопроса, потому что оставались десятки за пределами его досягаемости. Флинн ничего не знал о красоте и ничего в ней не понимал. Глаза Джиневры, ей губы и нос, её ключицы и грудь, её мягкий живот и бесконечные ноги он не воспринимал по отдельности, а только как штрихи, из которых состояла внешность мелкой. И поэтому Флинн не понимал, чего здесь можно стесняться. Но снова не произнёс ни слова, выражая свою мысль по-другому, подтягиваясь к её лицу и падая в глубокий и тягучий поцелуй как вниз с обрыва.
Ладонями он поехал по рукам мелкой вверх, теперь не сжимая, да и не рассчитывая надолго удержать в неподвижности. Пусть. И так слишком много в нём теснилось то ли мыслей, то ли ощущений. Очень удобно и безопасно почти ничего не чувствовать кроме вожделения. Ничего, кроме физиологии. И очень странно, даже страшно, когда никакого равнодушия нет и в помине, а волнение стучит и стучит в висках, вторя сердечному ритму. Неудобно, непривычно. Словно защита исчезает. А Флинн всё-таки не сумел придумать, почему ему вообще надо защищаться от Джиневры. Все его опасения, осторожность и отстранённость становились бессмысленными рядом с ней. Может быть, мир и не менялся, но сам Хэйвуд менялся точно.
Оставив в покое её губы, он прихватил мелкую за подбородок, спустился к шее, касаясь её мягко и нежно, и подбираясь к ключицам. Тонкие, кажущиеся хрупкими – ещё она точка на карте тела Джиневры, где он задержался, всё проводя по ним пальцами и пробуя на вкус, пока не двинулся дальше к груди. Сжал её в своих слишком больших, слишком широких ладонях, но быстро отпустил, добираясь языком, втягивая в рот, захватывая губами больше нежной кожи, пока руки изучали живот Джиневры, вспоминая его на ощупь. Окончательно съехав с кровати и вставая рядом на колени, Флинн снова обхватил миниатюрную грудь Джиневры ладонями, а языком провёл дорожку по животу, прихватив зубами кожу под самым пупком. Ноги мелкой не надо было разводить в стороны, он и так оказался между ними, поэтому ему абсолютно ничего не мешало провести щекой по внутренней стороне бедра, коснуться губами и подобраться к Джиневре вплотную, чтобы попробовать её, то усиливая давление языком, то отступая назад.

+1

37

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png

Сперва мир сжался до размеров небольшой комнаты, разделённой на две половины даже не столько нешироким проходом между кроватями, сколько аурами, творческой энергетикой, присущей проживающим здесь девушкам. Стоило перевернуться, как он сузился до размеров подушки, на которой Джин пристроила голову, продолжая мерно и неторопливо вдыхать и выдыхать носом воздух, который, как ей казалось, с каждым мгновение становится всё тяжелее и жарче. Невозможное, неправильное и нереальное ощущение, навеянное воображением, как будто каждое движение секундной стрелки всё сильнее приближало её к солнцу. Взгляд Хэйвуда она чувствовала спиной. Отчётливый, прикасающийся, скользящий, оставляющий невидимый, но ощутимый след, как путь, который придётся пройти по карте. И от этого мурашки бежали по коже, приподнимая тонкие, бледные, почти незаметные волоски на руках. А внутри боролись на арене раскрепощённости чувства стыда и страха с бесстыдством и уверенностью. Её тело – это лишь оболочка, не она сама. Тело, привыкшее к тому, что его бьют и калечат, что чужие руки не способны принести ни радости, ни успокоения, ни удовольствия. Изрезанная штрихами, полосами и зигзагами белых на загорелой коже шрамов. Резкие, сведённые углы лопаток, некрасиво и явно выпирающих. Слишком тонкие ноги и руки, которые, несмотря на свои размеры, всё же могут дать отпор. Растрёпанные, негустые светлые волосы, сейчас мокрые, а от того, растерявшие и без того невеликий объём. Такой видела себя Джин, не привыкшая к тому, что в чьих-то глазах может быть другой. Для неё этот шаг, это позволение Флинну делать с ней всё, что он пожелает, полная отстранённость от восприятия самой себя, дались сложнее, чем ей бы хотелось. Если в действиях это никак не выразилось, то внутри, там, где бьётся сердце, ощущался комок, как предохранитель, центр напряжённости, где скапливалось инстинктивное желание прикрыться или сжаться в комок. Джин не делала ни того ни другого, перебарывая это чувство и, одновременно, наполняясь другим, - нетерпеливым, жаждущим, зарождающимся в низу живота и поднимающимся выше по телу. Это позволяло расслабляться, давало силы в борьбе с самой собой, собственными страхами и комплексами, который просто так не спешили никуда деваться.
Скрипнула кровать, сообщая, что Хэйвуд теперь оказался ближе. Послышались другие звуки, которые Джин не разобрала до конца с закрытыми глазами. А потом Флинн коснулся её. Казалось бы, совершенно безобидно, легко и ласково, но одного этого хватило, чтобы она напряглась, сильнее впиваясь зубами в нижнюю губу, чтобы скрыть рвущийся из горла стон. И нетерпение, предвкушение, вылилось в желание потереться о его руку, прося большего, гораздо большего. Самое начало пути. Следы от губ Флинна на её коже отзывались на каждое движение, горели огнём, откликаясь, просясь наружу вздохами, похожими на всхлипы, которые всё сложнее было сдерживать, пока Джин и вовсе не перестала это делать, окончательно потерявшись в жаре и нежности его ладоней. Эти прикосновения наполняли её, сбивали с мысли, не позволяли слишком много думать, рассуждать, анализировать. Он касался её с чувством похожим на то, что Джин испытывала в душе, и это она могла понять. Отдаваясь этому чувству, не хотелось останавливаться.
Комкая пальцами простыню, переместила голову, вытягиваясь, упираясь в подушку подбородком, и всё-таки застонала, низко и глубоко. Вот его пальцы начертили полосу на её спине, вот прошлись по ногам. Вздрогнула всем телом, сжимая ягодицы, выгибаясь, когда зубы Хэйвуда прикусили кожу. Звук, сорвавшийся с её губ был больше похож на кошачье мяуканье, чем на стон. Она не знала, сколько ещё он будет это делать. Чего он хочет от неё, когда касается вот так. Хотелось оформить мысли в слова, задать вопрос вслух, но язык не слушался, а в голове царил полный кавардак, выцепить из которого, даже при большом желании, не удалось бы ничего, кроме невнятных, неоформившихся звуков.
Джин не ожидала этого, - Флинн перевернул её, и она встретилась с ним взглядом. Глаза в глаза, какое-то короткое мгновение, растянувшееся в сознании, а потом Джин уже цепляется за него, целуя в губы с жаром и отдачей, со всем тем желанием, которое он успел разбудить в её теле невинными прикосновениями. Прикусывая нижнюю губу, а потом и верхнюю, путаясь пальцами в волосах Хэйвуда, ощупывая затылок, спускаясь на плечи и возвращаясь обратно. Ей нужно быть ближе, срочно, прямо сейчас, быть максимально близко к нему. Но Флинн отстранился от её губ, чем вызывал стон разочарования, быстро потонувший в частых вдохах и выдохах.
- Флинн, – его имя вспомнилось легко, ещё проще легло на язык. – Что… Что ты делаешь? – торопливо, боясь задохнуться, выдавила из себя Джин, и всё-таки ей не хватило воздуха. Он вдруг резко закончился, стоило Хэйвуду снова с жаром поцеловать её, только иначе. Жжение усилилось, предвкушение, нетерпение, желание, - всё слилось в непреодолимую жажду. Протянув руки, Джин запуталась пальцами в волосах Флинна, чувствуя, как напрягаются мышцы таза, как выгибается тело навстречу этим губам, от которых удовольствие расползается по всему телу, вибрируя. Это длилось недолго. Закончившись резко, вместе с громкими, уже ничем не сдерживаемыми стонами. Джин откинулась на подушку, крепче прижав к себе голову Хэйвуда. Ей казалось, что всё её тело содрогается вместе с торопливыми сокращениями мышц, дарящими освобождение от накопившегося жара, пытающимися утолить жажду. Яркое удовольствие, сладкое, но стоило первой волне схлынуть, как тут же захотелось большего. Его внутри.
- Флинн… я хочу… тебя, – чуть кружилась голова, но Джин приподняла её, шепча ему то, чего требовало её тело, чего ей не хватало прямо сейчас.

+1

38

Наверно, он сумел бы продолжать до бесконечности, не останавливаясь на одной выбранной точке, а путешествуя по всем ним по очереди, однако Флинну в голову закрадывалась одна шальная мысль, выраженная легко и просто. У него будет время потом. И это «потом», заставляющее всё выгадывать и подстраиваться в прошлом, ограничивая собственные желания, а глядя на Джиневру сейчас, и не только собственные, теперь привносило лёгкий оттенок предвкушения в каждое его действие. Хэйвуд, видимо, с самого раннего детства отличался завидным терпением и серьёзностью; видимо, с того момента, как он вообще научился фокусировать взгляд, он уже смотрел на мир и людей изучающе. Насыпь тогда перед ним гору сладостей или выставь торт с уверением, что всё это принадлежит ему одному и никуда не исчезнет, а заодно никто не посмеет ничего отобрать, он с такой же обстоятельностью разворачивал бы каждую конфету, рассматривая блестящий фантик и пробуя сладость на вкус, пока не доберётся до начинки. И с недавнего времени его подтачивала практически такая же точно мысль, достаточно самоуверенная, чтобы не пытаться объять необъятное в один единственный августовский дождливый вечер. Флинн продолжал изумляться гладкости кожи Джиневры, скорее, больше удивляясь, что именно она с ним сейчас. Именно её глубокие частые выдохи, переходящие во всхлипы и стоны он слышит, именно её тело отвечает ему бьющей прямо в губы дрожью. И только-только пообвыкнувшись с этой мыслью, Флинн удивлялся по новой, без всякой уверенности, надолго ли его хватит. В каждый переломный момент, когда изумление сменялось узнаванием, у него снова появлялась потребность начать с самого начала, лишний раз убедится, что ничего не упустил из вида. А его собственное желание… Чёрт с ним. Не утерпел в прошлый раз, потерпит в этот. Что-то такое было в подобном состоянии, когда ни за одну мысль нормально Хэйвуд ухватиться не мог, а потому хватался за Джиневру, гладил и тискал её, сжимал, подсовывал ладони под бёдра, подтягивая к себе. А вместе с ней и приходило к нему ожидание и предвкушение другого вечера в другой день, и следующего, и ещё одного за ним. Флинн старался никогда и ничего не ждать, дабы потом не задавать себе лишних вопросов, почему ожидания не оправдались, но теперь решил рискнуть.
Дышал он так же тяжело и громко, как сама мелкая, разве что его совершенно не было слышно из-за того, как она прижимала ладонями его голову, практически вцепившись в волосы, однако Флинна это нисколько не смущало. По его губам расползалась довольная улыбка, которую он и не думал сдерживать. О чём он думал в первую их встречу, да и в несколько последующих? Наверно, исподволь сравнивал две разные жизни, ибо всё познавалось как раз в сравнении. Хэйвуд ведь так любил естественные науки и математику, а потому видел перед собой две параллельные прямые, которые не должны были пересекаться, и за доказательствами не требовалось далеко ходить. А потому ушёл окончательно, окунулся с головой в неевклидову геометрию, ибо Джиневра с ним пересекалась. Джиневра подходила ему,  как никто другой и никогда бы не подошёл, а потому пересечение становилось делом времени, просто Флинн об этом раньше не догадывался, а сейчас понял.
Может быть, именно из-за этого понимания толкавшиеся в горле слова отступили обратно, сдавая свои позиции. Не набиралось в них ни достаточного смысла, ни толка. Избитые, замусоленные и истёртые до дыр, они ничем не помогали, а время для каких-то других слов пока не пришло. Хэйвуд хотел рассказать мелкой по порядку, наверно, всю свою жизнь. Ту самую часть, которую она пропустила. Возможно, она узнала бы его с той стороны, которая для неё всё ещё оставалась намного удобнее для восприятия. Хотя Флинну казалось, что в этом тоже никакого толку не было, в конце концов, Джиневра знала о нём достаточно. Всё важное и нужное для неё, и без всяких рассказов. Хэйвуд не умел быть таким, какой была мелкая, пусть в чём-то они с ней закрывались и защищались абсолютно одинаково. А потому следовало учиться, бороться и волноваться за то, что может не выйти с первого раза. Волноваться Флинн тоже не привык, а начинать казалось страшно. Но именно сейчас, в этот самый момент, слова всё ещё оставались лишними, и произносить их казалось никак нельзя, зато можно чувствовать и переживать каждое движение, каждый вздох, каждое ощущение от прикосновений. И в кои-то веки Флинн понимал это куда лучше мелкой, отчего продолжал улыбаться, уткнувшись лицом в её бедро, а потом сползая горячим лбом на полотенце. Ему хотелось дотянуться до неё. Хэйвуд поднялся выше, снова оказываясь одним коленом на кровати, и погладил ладонью её щеку, а большой палец положил на губы. Молчи.
Он видел её желание, а если бы и закрыл глаза, то всё равно бы почувствовал его как своё собственное. И не торопился, откликаясь на просьбу по-своему. Мелкая лежала поперёк кровати, отчего ноги не влезали полностью, если только не согнуть их в коленях, а сам он то и дело сползал вниз по одеялу и подтягивался снова в попытках устроиться удобнее, и от этих ухищрений становилось жарко и как-то по-особенному радостно, потому что чувствовал себя Флинн более чем прекрасно. В конце концов, он снова получил возможность прижиматься к губам Джиневры и заглядывать в её бездонные голубые глаза. А ладонь снова блуждала по её телу, спускаясь ниже, туда, откуда только что поднялся он сам. Флинн проникал в Джиневру сначала одним пальцем, поглаживая, лаская, чуть растягивая изнутри, а потому уже двумя. Тумбочка со всем её содержимым отошла на второй план, скрывшись из виду, потом опять появилась в поле зрения, а он всё думал, что обязательно успеет до неё дотянуться, или не думал вовсе, глядя, как живёт рядом с ним тело мелкой. Пока сам не вспыхнул как лампочка, которая собралась вот-вот перегореть, а уж после заспешил, видя перед глазами, как подходит к концу всё время мира. Оторвавшись от Джиневры совсем ненадолго, пока просвет в сознании не закрылся окончательно, Хэйвуд дотянулся до края тумбочки, нацепил защиту и окончательно понял, что медленно и осторожно  больше не получится, как бы он того ни хотел.
Подтянув колено мелкой повыше на свою руку, Флинн сполз правой ногой с кровати, упираясь стопой в пол, чтобы подталкивать себя вперёд. Он впивался в губы Джиневры частыми короткими поцелуями, смотрел на неё, пытаясь углядеть в выражении лица, если делает ей больно, и двигался глубоко в ней, отступая только чтобы продолжить натиск.

+1

39

В её жизни было так мало любви и ласки, так мало доброго отношения и проявления желания сделать для неё что-то хорошее, что даже прожив целый месяц под боком у Флинна, который не раз демонстрировал свою готовность радовать, Джин не смогла принять это знание настолько, что до конца понять. Да и вряд ли какие-то несколько недель способны были покрыть годы жизни, растворённые во временном пространстве, полном совершенно другого, тягучего, тёмного и исполненного злобы. Она не рассказывала Хэйвуду и сотой доли того, из чего состояла её жизнь, намечая лишь канву чёткими фразами, в которых не было ни просьб, ни попыток пожаловаться. Но каждая линия, каждый шрам, каждый шаг и поступок, каждое сказанное слово, оставались запечатлёнными или на тонкой, золотистой от загара коже тела или внутри, так глубоко, что тепло туда никогда раньше не проникало, тем более, как делало это сейчас. Флинн был тёплым. Джин знала это едва ли не с самого начала, с того вечера, когда он заступился за неё, а потом служил подушкой в чужой квартире на чужом диване. Она бы не подобрала лучшего слова, чтобы описать то влияние, которое Хэйвуд оказывает на неё, окончательно запуталась бы в словах, если бы попыталась. Он был тёплым, надёжным и внушал не только уверенность, но и чувство защищённости. Он был как тот дом, которого у Джин никогда не было. Тот, где её ждут, где хотят её радовать, где касаются её так, будто прекраснее нет ничего на свете. Как будто, так и нужно. Как будто, нет ничего естественнее этого.
Джин застонала, тихо и хрипло, наблюдая сквозь полуопущенные ресницы за тем, как Флинн подтягивается выше. Коснулась губами большого пальца, оказавшегося на губах, прихватила его, чуть прикусывая подушечку. В этот момент всё казалось простым и понятным, настолько ясным и чётким, что не нужны были никакие длительные размышления, потому что все условности, страхи, все возможные «за» и «против» давно не то, что отошли на задний план, они скрылись за горизонтом и не показывались оттуда. В этот момент Джин точно знала, что ей не то что никогда раньше не было так хорошо, но и вряд ли будет с кем-то другим. Не зная, на какие точки нажимать, Хэйвуд проходился по всем, окутываясь её ощутимым, реальным коконом восторга, тепла и той, ни с чем не сравнимой, ласки, от который у Джин не просто кружилась голова, а тело наполнялось тяжестью, вибрирующей, электризующей пространство, а появлялось чувство, до этого ей неизвестное. Она чувствовала себя желанной, и отказываться от этого не хотела. А потому тянула ладони уже молча, ловя пальцами гладкость кожи на предплечьях, шероховатость волосков, вычерчивала узоры, за которые цеплялась, чтобы следовать дальше, полностью объятая этим ощущением – она желанна. Усталость, пульсацией проходящаяся по нервным окончаниям, не мешала, наоборот, требовала завершения, решающего шага, о котором продолжало молить тело, теперь уже совсем беззастенчиво выгибающееся и льнущее к телу Хэйвуда, более того – ищущее его. Он просил молчать, и Джин молчала, хватая ртом воздух или прижимая раскрытые губы к его плечо, царапая ногтями спину или порхая, едва-едва касаясь самой поверхности кожи. Это тоже был разговор, но уже совсем иной, хотя его предмет не поменялся. Пальцы, губы, руки, трение одного о другое, врывающийся в приоткрытую форточку запах дождливой свежести, смешивающийся с солоноватым привкусом страсти, выступающей на влажных после душа телах каплями пота. За одной такой потянулась Джин, сперва вытянув губы трубочкой, а потом и высунув язык, чтобы слизнуть, пройтись по ключице Флинна самым кончиком языка, прежде чем Хэйвуд заставил её выгнуться сильнее, навстречу его изучающим пальцам, дразнящим и сводящим с ума. Дискомфорт оставался, он ещё ощущался под этими растягивающими касаниями, но не мог отвлечь, не мог принести по-настоящему неприятных ощущений. Джин казалось, что реальности не осталось вовсе. А, может, она просто никогда и не существовала, потому что не могло быть так, что когда-то она вздрагивала от прикосновений Хэйвуда, не знала их вовсе, а теперь раскрывается им навстречу, готовая просить о повторении снова и снова. И в этом новом мире Флинн был тем, кем одним Джин хотелось дышать, кого одного хотелось чувствовать, принимая полностью. Все те границы, которые ещё оставались до этого момента, стёрлись, оставив только обнажённые тела, звуки и запахи.
Когда он наполнил её, Джин выгнулась и задрожала, прежде чем обвиться вокруг, закидывая ноги на его бёдра, а руки – на плечи, чтобы удобнее было впиваться ногтями и гладить подушечками пальцев. И с каждым новым глубоким и резким, проникающим движением, она стонала всё громче, ни на мгновение не задумываясь о том, чтобы попытаться сдержать рвущиеся наружу звуки, только успевала хватать ртом воздух или ловить губами губы Хэйвуда, чтобы втолкнуть в них очередную звуковую вибрацию, поделиться ей, как ещё одним выражением своего отношения к происходящему. Он должен был знать, что ей хорошо. Он должен быть уверен, что лучше ей никогда не было.
Сокращения начались резко, внезапно. Джин не успела сосредоточиться, напрячься, поймав их на середине, и застонала громче, впиваясь губами в шею Хэйвуда, глуша отчаянный, полный радостного удовольствия звук, который, вместе с дрожью всё-таки лишил её почти всех тех сил, которые ещё оставались.

+1

40

На какое-то время отключившийся мозг Хэйвуда, отдавший все свои возможности на то, чтобы полнее воспринимать ощущения пяти органов чувств, сконцентрированных сейчас исключительно на Джиневре, всё-таки позволял улавливать взаимосвязи самым краем сознания. А потому Флинн доподлинно знал, отчего его позвоночник покрывается изморозью и деревенеет, оставляя небольшой зазор только для движения вперёд; отчего мгновенно оттаивает и превращается из стального стержня в ртуть, жидкий металл. И удерживала его в подобном состоянии только мелкая, обвившаяся вокруг лианой, собирающей его вместе, в одно единое целое, в личность, которой Хэйвуд никогда раньше не был, потому что не чувствовал так. Рано или поздно он сумеет полностью впитать в себя мысль о мелкой рядом с ним, под ним, вокруг него, но не сейчас. Сейчас всё ещё сделать этого не получалось. Просто всё встало на свои места, собравшись в единую картину, из которой не выпадал ни одни фрагмент. Его ожидание ничего не ждущего человека закончилось, и его беспокойное хождение вокруг да около закончилось тоже, потому что Джиневра обещала его не отпускать, и не отпускает. По позвоночнику вновь прошла волна чистого, пущенного как по проводам электричества, передаваясь по коже мелкой прямо к его нервам. Флинн никакого понятия не имел, что именно запускает это движение: то ли касание пальцев Джиневры, хватающейся за него так, как будто боится отпустить и упасть, не удержавшись; то ли её хриплые выдохи, переходящие в стоны, каждый из которых подстёгивал Хэйвуда, выбивая из-под ног оставшуюся почву. Или всё происходило исключительно оттого, что Джиневра была не просто с ним сейчас, не просто обивалась вокруг него руками и ногами, не просто обволакивала горячим плотным жаром, но и оставалась внутри, в его голове, в каждой его мысли, в самом центре красного тумана, застилающего глаза. Он слишком поздно вспомнил, как сильно хотел поймать её взгляд в этот самый последний момент, словно сумел бы в одну секунду научиться видеть в глазах то, чего не мог увидеть все первые и последние тридцать два года. Вспомнил, когда сам зажмурился, чувствуя её удовольствие, бьющее приливными волнами, стремящимися столкнуть его в открытое море, откуда уже не выплыть.
Скорее всего, у него таки случилась задержка в развитии, не зря над каждым своим решением Хэйвуд всегда чересчур долго думал, не зря так мало разговаривал. Иначе чем объяснялось его состояние сейчас, не поддающееся описанию, но, видимо, хорошо знакомое в семнадцать лет, и уже начинающее забываться к двадцати годам. И Флинн улыбался собственным мыслям куда-то в живот Джиневре, потому что не удержался на одной лишь правой ноге, всё же подогнувшейся, когда девятый вал окончательно накрыл его с головой. Теперь Флинн стоял на коленях возле кровати, опустив голову на мелкую и прижавшись к её животу влажным виском. Удобно ему не было, но двигаться решительно не хотелось, и необходимость этого движение отодвигалась куда-то совсем далеко, отчего в данный момент о ней не следовало думать вовсе. Одна секунда растягивалась, словно нагретый пластик, застывая в нечто неопределённо долгое и продолжительное ровно настолько, чтобы Флинн перестал проглядывать прищурившись через укутавшую его плотную дымку отзвучавшего удовольствия и, наконец, полностью раскрыл глаза.
Чуть повернув голову, он оставил короткий и какой-то очень звучный поцелуй возле пупка мелкой, и медленно весь пришёл в движение, как будто застоявшийся, но всё ещё работающий механизм. В голове умещалось множество мыслей о множестве мелких действий, которые непременно следовало произвести именно сейчас, чтобы потом полежать спокойно. На это Хэйвуда ещё хватало, ибо впереди маячила распластавшаяся поперёк кровати Джиневра. Его Джиневра. Героическими усилиями оборачиваясь на корзину с бумагами, выискивая взглядом куда-то заброшенную блестящую обёртку, Флинн взбирался на кровать как на непокорённую до сих пор году, прекрасно зная, какая награда ждёт на самой вершине. Его настроение умещалось в этой маленькой комнате не полностью, а потому частью выбиралось в приоткрытое окно, откуда тянуло свежестью и неуклонно надвигающимся летним вечером, особенно разрастаясь от взгляда на выражение лица Джиневры в данный момент, на её вздымающуюся от частого дыхания маленькую грудь и на розовый цвет, будто разлившийся по щекам и груди.
Полностью оказавшись на постели, Флинн вытянул вперёд оставшуюся у него часть левой ноги, а правую согнул в колене, как только обнял мелкую и целиком подтащил её на себя. Видимо, только таким образом у них сносно выходило умещаться на узенькой кровати, но Хэйвуда это устраивало чуть более чем полностью. Собрать в себе достаточно сил и мотивации, дабы подняться с места, не выходило, пусть особых стараний к этому Флинн не прилагал, только повернул голову, краем глаза выхватывая оставшееся на полу покрывало. До него рука никак не дотягивалась, а потому он накрыл Джиневру поперёк её же полотенцем, выглядевшим намного шире его розового махрового огрызка, оставшегося где-то под спиной. Если мелкая замерзнет, всё равно придётся тянуться, а пока Флинн накрывал её голую спину своими широкими ладонями, как будто раздумывая, в какую сторону двинуться, отчего улыбка становилась только шире. И всё-таки в итоге поднял руки выше, обхватывая её голову, а сам потянулся вниз к её губам, чтобы поцеловать медленно, даже лениво, никуда не торопясь, а заодно стараясь объяснить то, что словами сказать вряд ли бы вышло. Это следовало чувствовать, и Хэйвуд положил её ладонь на свою грудь. В слова не получалось облечь те эмоции, с которыми Флинн гладил сейчас Джиневру по голове, подхватывая и распутывая отдельные влажные пряди пальцами; с которыми прижимал её к себе второй рукой, как будто его снова могло смыть с узенькой кровати в море распирающей его нежности. По крайней мере, это определение Флинн не просто вызубрил, но понял его, пусть одного раза не хватило, отчего он окунался в него ещё и ещё, пока не дошло окончательно. 
Пить хотелось дико, но Хэйвуд всё отвлекал себя лёгкими поглаживаниями лежащей на нём Джиневры и наблюдал, как ветер раздувает парусами шторы из приоткрытого окна. В принципе, смерть от обезвоживания в таком положении совершенно не казалась ему страшной, отчего он снова улыбнулся.

+2

41

Тепло, точно живое существо со светящейся шкуркой, свернулось клубком в районе солнечного сплетения. Казалось, если коснуться кожи над ним, можно, если ни потрогать, то просто почувствовать его, ощутить, как покалывает подушечки, начавших мёрзнуть пальцев. Не тепло тела, - тепло души. Тот свет, который освещает дом, где ждут, где никогда не забудут, откуда не выбросят на улицу, как ненужную вещь. Драгоценность, заполучив которую, совершенно не хотелось с ней расставаться. Дар, который так долго искала, и теперь нашла. Может, не навсегда, а только на это мгновение, но и этого на сегодня было достаточно, чтобы узнать, что такое не радость, а самое настоящее счастье. Джин не хотелось двигаться. Сил осталось ровно столько, чтобы подчиниться действиям Хэйвуда и почти полностью забраться на него, согревая о горячую кожу свою, начавшую остывать. От лёгкого, свежего ветерка, врывающегося в приоткрытое окно, колышущего занавеску, на оголённых, не соприкасающихся с Флинном, участках тела появлялись пупырышки мурашек, поднимающие тонкие светлые волоски.
Сначала не думалось вообще. Джин казалось, что она парит в невесомости и, одновременно, полностью принадлежит этому месту, этому мужчине, который обнимает её, прижимает к себе после того, как раз за разом дарил удовольствие, который подарил ей это счастье и это тепло, ворочающееся внутри, заставляющее жмуриться и улыбаться, едва-едва поворачивая голову, утыкаться холодным носом в грудь. В голове было пусто и как-то звонко, но очень солнечно, как будто там, внутри черепной коробки встало солнце и осветило все, даже самые потайные уголки, испепелив или очертив контуры теней, живущих в них. Именно эти тени, мечущиеся, волнующиеся, боящиеся живительного, ласкового света счастья, и возвращали способность мыслить, вытягивали из этого омута бездумного блаженства и неги на поверхность, напоминая о той другой жизни, частью которой Джин была всегда. Постепенно способность думать возвращалась, оживляя причудливые мыслеобразы, складывающиеся из обрывков некогда слышимых историй и тех ситуаций, которые оставались реальностью в том пространстве, которое было местом, отведённым для Джин. И вот уже, совсем наоборот ей хочется говорить, высказывать, выплёскивать, делиться с Флинном всем тем, чем она только может поделиться, не стесняясь и не забывая о главном. Она снова уткнулась носом в его грудь, на этот раз не чтобы согреться, а чтобы вдохнуть запах, тот, которым пропиталась, который ещё вберёт в себя, потому что времени у них ещё достаточно.
- Вчера был праздник. Экватор, – вспомнить, говорила ли уже об этом, так и не удалось. Подтянув полотенце, глубже укуталась в него, спасаясь от накатившего озноба. В умиротворённой тишине комнаты её голос прозвучал тихо и хрипло. Говорить громче совсем не хотелось. Слова, кажутся бусинами, которые нанизываешь на нитку, а они стукают друг о друга, вибрируют. – На берегу развели костры, готовили еду, а все присутствующие должны были быть в белом, хотя бы наполовину. Было довольно весело, – Джин цепляется за вдохи и выдохи Хэйвуда, слушает их, считает, и под этот счёт касается подушечками пальцев его груди, как будто перебирает бусины. – А потом по лагерной традиции начали рассказывать страшилки, которые в итоге превратились в истории про смерть, потому что кто-то вспомнил, что белый в некоторых странах – цвет смерти, – к теме смерти она обращалась раз за разом в особенно тяжкие моменты, когда унижение, боль или отчаяние становились невыносимыми, но сколько бы раз это ни происходило, всегда отвергала возможность ухода из жизни добровольно. – И в какой-то момент это грозило превратиться в вечер памяти, чего-то большего, чем просто студенческая вечеринка на свежем воздухе. Кто-то вспоминал смерти знакомых или родных, кто-то сочинял на ходу, а я всё никак не могла придумать, что я могу рассказать. Не потому что никогда не видела смерти. Просто вспоминать о ней вот так не хотелось. В смерти нет ничего романтичного или красивого, если это реальная смерть. А они говорили об этом так, как будто есть, – в одних этих словах уже было достаточно, чтобы замолчать, но молчать Джин не хотелось, она не рассказала ещё и половины, не облекла в слова то, что чувствовала, то, чем хотела поделиться с Хэйвудом, за что была ему благодарна. - Как думаешь, там есть что-то, после смерти? Мне кажется, что нет. Я никогда не хотела умирать, а сейчас мне особенно хочется жить, дышать этим воздухом, прикасаться к тебе. Вчера я всё-таки вспомнила одну смерти, которая особенно была мне близка в детстве, которую когда-то я воспринимала буквально, а потом перестала. Мне было лет восемь или девять, когда я прочитала сборник сказок Андерсена. Не тех, которые заканчиваются под: «Долго и счастливо». Тех, где сказочность событий настолько реальна, что порой соперничает с реальностью. Но моей любимой была одна. Небольшой рассказ, может, ты его и знаешь, - «Девочка со спичками». Шел снег, и сумерки сгущались. Вечер был последний в году. В эту пору по улицам брела маленькая нищая девочка с непокрытой головой и босая. Я очень хорошо понимала её, эту девочку. У которой ножки покраснели и посинели от холода. Она пыталась продать спички, но за целый день так и не смогла этого сделать. Голодная, холодная, еле переставляла ноги. У неё были длинные белокурые волосы, и это тоже нас с ней роднило, как и то, что она знала, что отец прибьёт её дома за то, что не продала ничего. Поэтому она забрела за выступ дома, съёжилась и начала жечь эти чёртовы спички, пытаясь согреться. Глядя на пламя, девочка представляла себе печку и её жар, а ещё самую нарядную ёлку, которую только могла вообразить, но свечки гасли слишком быстро, не давая тепла, не согревая. А в свете следующей спички увидела свою бабушку, которая недавно умерла. Она была старенькая, а ещё единственная в целом мире, кто любил девочку. И я представляла, что у меня тоже была такая бабушка, просто я её не знала, – Джин подняла голову, глядя на профиль Флинна, подняла руку, прикасаясь к его лицу, мягко проводя пальцами по щеке. Иначе рассказать ему об этом она не могла. Это было важно, по-настоящему. Выстраданное, бережно оберегаемое, ценное, то, что наконец-то она смогла отпустить, благодаря Хэйвуду.
- Бабушка, возьми, возьми меня к себе! Я знаю, что ты уйдешь, когда погаснет спичка, – проговорила Джин, пытаясь сымитировать детский голос. – Исчезнешь, как теплая печка, как вкусный жареный гусь и чудесная большая елка! – качнула головой, немного смущаясь этого порыва. – И ей так хотелось удержать бабушку, что она зажгла все спички разом, и стало светло, как днём. И бабушка взяла её на руки, и они вознеслись туда, где нет ни голода, ни холода, ни страха. Она умерла. А спички так и не согрели её, – вздохнула, помолчала немного, подводя черту, выводя то, к чему стремилась прийти: - Я всегда боялась умереть, тем более умереть, как эта девочка. Пусть она обрела покой, но вряд ли о ней кто-то вспомнил. Вполне может быть, её родители и не узнали, как закончилась жизнь их дочери. Да и вряд ли им было до этого дело. И ещё я всегда боялась, что никогда не встречу такого человека, который поможет мне согреться. По-настоящему. А сейчас я чувствую это тепло. Вот здесь, – взяв Флинна за руку, Джин приложила его ладонь к солнечному сплетению, и усмехнулась. – Такой талантище пропадает, правда? Надо было вчера вспомнить, а то ведь от меня так и не дождались рассказа. А я, оказывается, могла и поучаствовать, – этим она попыталась скрыть неловкость, которую почувствовала, когда откровенность стала реальностью. Кашлянула, переводя взгляд на небольшой квадратный будильник на тумбочке, чувствуя, как вспыхнули и горят щёки. – Хочешь есть? Скоро начнётся ужин, я могу сходить, раздобыть еды, – мгновение, которое ушло, звенящее от напряжения. Джин не знала, понял ли её Флинн, но иначе она вряд ли смогла бы рассказать ему о том, что чувствует.

+2

42

Несколько минут Флинн просто лежал, стараясь не сильно шевелиться, чтобы мелкая не сползала куда-нибудь в бок. Мышцы одна за другой расслаблялись, и тело словно бы наливалось тяжестью, но сознание продолжало работать, и потому провалиться в глубокий сон Хэйвуду пока совершенно не грозило, пусть ощущение в этот момент Джиневры под боком давно уже стало знакомым. Теснившиеся в груди до поры до времени слова снова давали о себе знать, и если в прошлый раз удалось отделаться коротким упоминанием душа, то сейчас этого становилось действительно мало, и не понимать такой элементарной вещи Флинн просто-напросто не мог, однако опять не представлял, что именно следует говорить в подобных случаях. Само определение «подобный случай» выглядело как-то ненатурально, едва ли не вульгарно, отчего мысленно он скривился и посмотрел вниз на светлую макушку мелкой. Не прямо сейчас, но скоро молчание грозило стать совершенно невозможным, и Хэйвуд перекладывал обязанность заговорить на Джиневру, размышляя над тем, как поступал раньше, когда всё заканчивалось. Он вряд ли сравнивал, да и сложным, практически невозможным казалось найти точки для сравнения, ибо сейчас ничего ещё не закончилось, а только начиналось. И потому он терялся, имея опыта, видимо, ничуть не больший, чем мелкая. В вопросе серьёзных отношений Хэйвуд недалеко ушёл от первой базы, вспоминая свою давнишнюю помолвку смутно, и смутно же воскрешая в памяти уровень собственного энтузиазма в тот период. К слову сказать, не самый высокий, отчего первой скрипкой его назвать не представлялось возможным. Флинн даже хмыкнул тихо над собой, а потом уже глядя на Джиневру и стараясь угадать, в курсе ли она о «серьёзных отношениях» и о том, что «всё только начинается».
По всей видимости, она точно так же раздумывала над словами, потому что первая же сказанная фраза если не сбила Флинна с толку, то заставила прислушиваться внимательнее в ожидании продолжения. Несмотря на августовский вечер, мелкая продолжала мёрзнуть, пряча холодный нос где-то у него на груди, и её желание согреться в полотенце, которого никак не хватало на всё тело, и немного странноватый выбор темы смутили Хэйвуда, подталкивая его вынырнуть из собственной расслабленности и обратить на мелкую больше внимания. До покрывала, чтобы не потревожить Джиневру, он всё равно не дотягивался, так что просто обнял её обеими ладонями, стараясь закрыть плечи. Вместо тех разговоров, которые первыми приходили на ум именно как «положенные в данном случае», как до стандартности правильные и простые, мелкая рассказывала ему о вчерашнем вечере. Точнее, начинала с него. В её голове продолжали работать неизвестные Флинну механизмы и происходить таинственные химические реакции, потому что, лёжа на кровати и обнимая Джиневру после последней пары часов, он никак не мог взять в толк, почему она говорит о смерти. Более чуждого и странного предмета для разговора сейчас Хэйвуд и сам бы не придумал, даже приложи максимум стараний, однако он сам же обещал ей попробовать понять всё, что она сочтёт нужным ему сказать. И оттого он слушал внимательно и не перебивал, не отвечая на заданный вопрос, как будто он был риторическим, может, поэтому и сообразил, что вопрос куда серьёзнее и глубже посиделок на природе под страшные рассказы о том, чего большая часть здешних учащихся не знала и не переживала на собственной шкуре.
Не раз и не два Флинн слушал и слышал от мелкой рассказы о её семействе, воскрешающие внутри него ком обжигающе ледяной ярости, и никогда не сомневался в её словах. Дело было вовсе не в доверии, в конце концов, он и задумался об этом только однажды, после чего попросил Ская помочь взглянуть на ситуацию со стороны трезвым взглядом. А потом просто не понимал, вопроса, когда мелкая то и дело допытывалась, почему он ей верит. Верил, и всё. Наверно, тур по Европе после старшей школы всё-таки оставил некий осадок в памяти, закреплённый потом на множестве сеансов психотерапии после аварии, ибо Хэйвуду пришла на ум фраза с какого-то полуразрушенного собора, то ли в Амстердаме, то ли в бельгийском Генте. "Das ist so. Das kann anderen niht sein". Это так. Это не может быть иначе. Для Хэйвуда в одной этой фразе заключалось всё отношение к мелкой, и ни исправить он уже ничего не мог, ни поменять. Может быть, любительница Дейла Карнеги, пытающаяся провести генеральную уборку в его голове в десятках душеспасительных бесед на назначенных сеансах, и старалась внести свой смысл в эти слова, но теперь Флинн вспомнил от их от начала и до конца, понял и принял их. И, естественно, со своим значением и смыслом.  Ему казалось удивительным и странным, что Джиневра так к нему относится, и что полагается на него целиком и полностью. Новая огромная ответственность, осознанная буквально с час назад, заставляла крошиться ту непробиваемую стену, которую он вокруг себя возвёл. В странной теме про смерть Джиневра выводила итог, понятный Хэйвуду от начала и до конца, ибо он тоже чувствовал себя живым и живущим, а не просто существующим в очерченных для самого себя рамках. Как будто мелкая поддела, надавила, раскопала его до нервных окончаний, а потому онемение проходило, сменяясь покалыванием где-то под кожей, именно там, куда он положил ладонь Джиневры. Глядя на неё, повторяющую его жест, Флинн осознал, что не просто попытался её понять, а всё-таки понял. 
Разве что, его невероятно, прямо до комичности, возмущала её готовность вставать и куда-то идти, когда он сам не нашёл в себе ни сил, ни желания протянуть руку на метр в сторону, чтобы достать покрывало. На ум приходили высказанные и домысленные за сегодняшний день шутки про возраст, и как поступить дальше Хэйвуд не имел ни малейшего понятия. Его проработанный до мельчайших деталей план заканчивался ровно на приезде в колледж, после чего резко обрывался за ненадобностью. А затем снова начиналось разделение двух миров, чётко от порога этого домика и дальше. Он не мог себе ясно представить, как будет дожидаться её в этом маленьком домике, сидя на кровати в одном розовом полотенчике, надеясь, что Келли не передумает и не решит вернуться обратно, заодно прихватив с собой несколько знакомых, чтобы сыграть в настолку именно здесь. В другое время Флинн просто предложил бы съездить поужинать в Ашвилл, но его вещи высохнуть не успели, так что перед мысленным взором снова маячил осточертевшее полотенце. Чужая, незнакомая территория, где он чувствовал себя неуверенно и неуютно, заставляла напрягаться и думать о несущественных мелочах, когда напрягаться и думать о них не хотелось вовсе.
– Я тебе схожу, – выговорил свою угрозу Флинн, прибавляя к смерти от обезвоживания ещё и голодную смерть. В конце концов, он мог бы поспорить, что мелкая как хомяк запрятала по комнате съестное, ибо такие привычки просто так не вытравливаются, как бы он с этим ни боролся, и как бы ни хотел доказать, что больше так делать не обязательно, и прятаться не от кого. Зато сам он на себе прочувствовал, какие ощущения испытывала мелкая, просиживая неделями в его доме в полной от него зависимости. В любом случае, объедать местную столовую он точно не собирался, а потому оторвал от себя единственное движение, таки добравшись до покрывала и натягивая его сверху Джиневры, пусть ему самому было совсем не холодно. – Можем съездить в Ашвилл. Потом. Я тебя приглашаю куда-нибудь, только давай полежим ещё. А одежда высохнет на мне, по крайней мере, гладить не надо будет.
Тон вышел каким-то просительным, и Флинн снова сравнил два возраста, свой и её, после чего вздохнул как-то тяжело и трагично. Видимо, он всё-таки устал, закрутился за целый месяц, отданный исключительно работе. Хотя, если подумать, за все восемь лет, когда кроме работы у него ничего и никого не было, а мелкая где-то ходила в младшую, а потом в среднюю и старшую школу, и ей невдомёк было, что в будущем придётся устраивать раскопки в камнях, добираясь до живого. И объяснять всё практически на пальцах, ибо с первого раза Флинн не понимал, разучившись сопереживать и сочувствовать. Зато сейчас уже можно было успокоиться, разве что, прижать Джиневру теснее к себе. Пожалуй, он действительно слишком устал, так что через минуту уже спал каменным сном вымотавшегося человека.

+2

43

Некоторые мысли невозможно было высказать иначе, не прибегая к примерам, которые порой превращались в длинные, многословные отступления, не укладывающиеся в несколько предложений. Или просто Джин не владела талантом краткости, как мазками кисти выписывая словами картину, чтобы облегчить понимание для себя или для Флинна. А выходило, что порой усложняла всё ещё сильнее. Хэйвуд никак не прокомментировал то, что вышло из-под словесного пера, но она и не ждала этого, крепче прижимая его ладонь к тому месту, где разросшееся и сияющее, лениво ворочалось заполняющее тепло. Джин интуитивно чувствовала или ей казалось, что чувствует, что Флинн понимает её лучше многих, хоть довольно редко выказывает это. С другой стороны, в одном она точно была уверена, как бы там ни было, но Хэйвуд всегда её слушает, что бы она ни болтала, что бы ни рассказывала, а потом использует эту информацию, но не назло, а во благо. Улыбка стала шире, когда прозвучала хриплая полушутливая угроза. Джин фыркнула, глядя на мужчину, протянула руку к его лицу, вычертив пальцами узор на подбородке. Хотела ответить, но промолчала, наблюдая за тем, как он закрывает глаза и засыпает. В Ашвилл ей совсем не хотелось, тем более не хотелось, чтобы Флинн ехал в город в мокрых вещах, которым ещё сохнуть и сохнуть. Проведя пальцем линию от угла его носа к виску, покачала головой, принимая решение, которое, на её взгляд, выглядело куда более рационально, да и воплощалось в реальность быстрее и без затраты лишних сил и энергии, которые всегда можно пустить в более благодатное русло, нежели поездка в ближайший мегаполис. В жизни Джин никогда не было свиданий, таких, как показывают в мелодрамах, - ужинов при свечах в ресторанах, где мужчина накрывает ладонью, ладонь спутницы или же походов в кино, где он делает вид, что зевает и потягивается, чтобы потом его рука оказалась на её плечах. И ей всегда было любопытно, что же на самом деле чувствуют эти женщины, за которыми ухаживают, которых держат за руки и обнимают за плечи. Взгляд остановился на нежном букете полевых цветов, который Флинн подарил ей, привезя с собой. Она уже знала ответ.
Потянувшись вперёд, Джин мягко поцеловала Хэйвуда в щёку, потёрлась носом о место поцелуя, прежде чем попытаться как можно аккуратнее выбраться из кокона тепла, образованного покрывалом и его телом. Это ей удалось только со второй попытки, после того, как предварительно откинула в сторону один из краёв полотенца, всё ещё лежащего на кровати. Тело ломило, но это была приятная ломота, от которой не хотелось избавляться, а вот от саднящего ощущения в низу живота Джин с удовольствием бы открестилась, но и оно было столь же реальным. Сделала несколько шагов до шкафа, поморщившись. Обернулась, посмотрев на Флинна, и улыбнулась. Да, пожалуй, это она сможет перетерпеть. Натянув бельё, футболку и джинсы, Джин сунула ноги во всё ещё влажные кеды. Помимо них у неё были только шлёпки, в которых точно будет сложно пролезть по размытым дождём дорожкам. Неслышно прикрыла за собой дверь, выходя на улицу и направляясь в столовую. Разжиться там дополнительной порцией еды труда не составляло, как и забрать эту еду с собой, для этого были предусмотрены контейнеры из пенопласта для тех, кто не хотел отрываться от работы надолго. Келли увидела её первая, заговорщически улыбнулась и подмигнула, накручивая на палец красную прядь, взгляды остальных, занимающих места за столом были не менее красноречивыми, только Филипп даже головы не повернул в сторону Джин, которая смутилась, чувствуя, как начинают гореть щеки. Набив два контейнера под завязку большими порциями картофельного пюре с мясом и салата из капусты и моркови, пристроила на крышке верхнего несколько кусков хлеба, столовые приборы, обернутые салфеткой, и предлагаемые в качестве десерта вафли, прежде чем отправиться в обратный путь, старательно лавируя между столами и пытаясь не опрокинуть и не уронить свою ношу. Оставалось мысленно благодарить ребят за то, что они не стали комментировать её появление вслух, ограничившись мимикой. Что же касается реакции Филиппа, Джин не обратила на неё особого внимания. Начав движение в сторону двери, она уже мысленно вернулась в домик к Хэйвуду, снова получив возможность прикасаться к нему, слушать его дыхание и греться в его руках. Чуть не загремев на ступеньках, она вернулась, все-таки принеся с собой всё, что раздобыла в столовой, сгрузила на подоконник рядом с электрическим чайником, и только после этого стянула кеды. Ноги замёрзли и намокли, и теперь каждый шаг по голому полу сопровождался влажным чпоканьем. Переступив с ноги на ногу, Джин прижала правую ступню к икре левой и заглянула в чайник, - воды внутри было достаточно. Щелкнув крышкой, нажала на кнопку. Снова посмотрев на Хэйвуда, приблизилась, но, прежде чем залезть обратно под тёплый бок, стянула джинсы, повесив их на спинку кровати.
- Флинн, – позвала, ткнувшись холодным носом ему в шею, а ступнями обхватив его тёплую ногу в попытке согреться. – Я принесла еды, потому что я не хочу ехать в Ашвилл, – потянувшись, прижалась губами к его щеке и двинулась в сторону губ, пока не коснулась их.

+1

44

Каждый раз повторяя одно и то же себе в качестве самопрограммирования, Флинн не думал над важностью и нужностью простых, вызубренных наизусть слов. Единожды решив, что снов с него достаточно, он расхотел видеть их и впредь, даже если поспать удавалось всего с полчаса в патрульной машине или в компьютерном кресле в лаборатории. Это оставалось вполне обоснованным действием год или два, но за такой промежуток времени Хэйвуд окончательно привык к новому положению вещей, более того, оно полностью его устраивало, следовательно, исчез смысл менять что-либо. Он и сам отчётливо видел собственную закостенелость во взглядах, не дотягивающую даже до консерватизма, ибо даже там предполагалось некоторое движение. Но Джиневра, появившись в его жизни, заняла так много пространства, что некоторые привычки Флинна оказывались вытеснены за пределы его внимания. Он вспоминал о них, спохватываясь, а затем снова забывал, опять возвращаясь к расследованию, укрываясь им как покрывалом, как в совсем юные годы укрывались дети, считая себя в полной безопасности. Именно так Хэйвуд и видел происходящие под её влиянием изменения, не внешние даже, а внутренние – опасностью. В его сознании просто-напросто включалась тревога, стоило мелкой оказаться чересчур близко.  Зря или нет, Флинн судить не брался, да и смысла никакого в этом уже не набиралось, потому что поздно стало его набирать. Но одно знал точно – закрывая глаза и проваливаясь в сон на слишком узенькой для двоих кровати, Хэйвуд фактически ни о чём не думал. В сознании, переполненном буквально несколько секунд назад, перевернулась страница на белоснежно белый лист, мгновенно начавший заполняться какими-то неясными образами, васильковым цветом и стуком дождевых капель по карнизу. В конце концов, Флинн прилетел сюда на одном из тех бумажных самолётиков, которые пачками отправлял в мусорную корзину, пока та окончательно не заполнилась. И ничего странного в этом он не наблюдал, ибо забыл, какими на самом деле бывают сны.
А в тех, что снились ему прямо сейчас, не было ничего настолько ужасного, чтобы вытаскивать на свет причину, по которой он отказался их видеть. Разве что ощущения проступали слишком уж явственно, настолько реально, что глаза всё же пришлось открыть. Навык просыпаться мгновенно никуда не исчез, не смотря на новые обстоятельства, так что Хэйвуд сразу сообразил, откуда идёт ворвавшийся в сон холод, и улыбнулся. На такой маленькой по площади кровати не получалось согнуться и поймать ледяную ступню Джиневры ладонью, так что Флинн даже попыток таких не предпринимал, только сдвинулся немного боком, а немного снова затягивая Джиневру на себя, чтобы нормально уместиться.
– Я тоже не хочу ехать в Ашвилл, – признался он ей хриплым шёпотом, пусть не совсем уяснил, куда и зачем вообще требовалось ехать. Протерев ладонью лицо, Хэйвуд глянул на щелкнувший чайник, из носика которого шёл пар, перевёл взгляд на мелкую, а затем на контейнеры, появившиеся на подоконнике. Собственно, со своей голодной смертью он успел давно смириться, а желания двигаться за то время, что удалось проспать, никакого не появилось, поэтому Флинн завернул мелкую в одеяло и снова закрыл глаза. Только его лоб между бровей разделился хмурой складкой, ибо под ладонями внезапно, а потому неожиданно появилась лишняя ткань, прикрывающая тело мелкой практически по всем фронтам. И всё же с этим он решил разобраться несколько позже. Они оба вполне удачно никуда не желали ехать, Джиневра лежала под боком и не делала попыток подняться, так что материализовавшаяся на ней майка никакой погоды не делала, а хмурая складка разгладилась, как только Флинн снова заснул.
В следующий раз, когда он открыл глаза уже вполне самостоятельно, Хэйвуд секунду или две лежал неподвижно, потому что не сразу узнал комнату, сейчас полностью выкрашенную в красный и оранжевый тона настолько ярко, что в глазах слепило. Он повернулся к Джиневре, тихо сопящей рядом, и долго смотрел на её розовые волосы и нежно-персиковую кожу, медленно доходя до осознания того, что тучи давно разошлись, а окна её домика выходят на запад. Она всегда выглядела так, что нравилась ему, но в данный момент Флинн и задышал-то не сразу, рассматривая черты её лица. И когда воздух всё-таки прорвался в лёгкие, Хэйвуд почувствовал, как немилосердно затекла рука, а сам он опасно свисает с края, рискуя в очередной раз повторить фокус с падением. Пальцы зажатой под Джиневрой руки уже почти онемели и слабо двигались, положение тела было более чем неудобным, а язык прирос к нёбу, но Флинн не шевелился, наблюдая, как меняются на её лице краски от красного и оранжевого до сиреневого и фиолетового, когда солнце окончательно ушло за горизонт. Наверно, сейчас он в куда большей степени понимал, почему мелкая хотела стать художницей. Видимо, Флинну просто повезло увидеть закат на её лице.
Полежав ещё, пока не стало стремительно темнеть, он всё же вытянул аккуратно свою руку, тихо зашипев, когда в неё вонзились сотни мелких иголок. Пришлось несколько раз сжать и разжать кулак, чтобы чувствительность вернулась, а заодно едва ли не вплотную носом к кровати выискивать розовое полотенце, к которому мысленно прибавилось местоимение «свой». Немного странным казалось лежать рядом с мелкой без одежды, когда она успела упаковаться в бельё и футболку, пусть неудобства Хэйвуд и не ощущал. Раз уж не представлялось возможным прямо сейчас раздеть её, Флинн предпочитал одеться сам.
Осторожно сев на край кровати и освободив Джиневре больше места, он натянул эластичную повязку на культю и застегнул на ней протез. На экране найденного наладонника, скорее всего, выскользнувшего из джинсов, часы показывали начало десятого, а за окном по-августовски быстро темнело. Флинн поднялся и прошёл в ванную, чтобы стянуть с натянутой верёвки свои боксеры и нацепить их обратно на себя. Дождь добрался до белья не в полную силу, так что дискомфорта Хэйвуд не почувствовал, если не считать вида полившейся из крана воды. Только сейчас он понял, как сильно ему хочется пить, так что залез лицом под кран, жадно глотая прохладную воду, умылся и поднял лицо до зеркала, зависнув в таком положении, наверно, секунд на тридцать.
– Ну, мелкая… – себе под нос пробурчал Хэйвуд, рассматривая собственную шею и часть груди. По всей поверхности кожи откровенно проступали самые натуральные засосы. Не один и не два, и не на том уровне, чтобы их можно было спрятать под воротником рубашки. Джиневра каким-то образом умудрилась оставить их не только на горле, но и на шее под линией роста волос. А Флинн никак не мог сообразить, смеяться ему по этому поводу или сердиться. И в таком не до конца определённом состоянии вернулся в комнату, уселся на кровать и навис над мелкой.
– Джиневра, – пророкотал он, пусть и не особенно громко. Засосы! Словно оба учились в старшей школе и первый раз получили возможность добраться до чужого желанного тела… С другой стороны, учитывая её слова, эта картина в одностороннем порядке недалеко уходила от истины. Флинн вздохнул, наклонился над ней пониже и поцеловал в шею под самым ухом. – Это что такое? – поинтересовался он уже почти весело, задирая собственный подбородок, будто Джиневра могла что-то на нём увидеть в потёмках.

+2

45

Рядом с Хэйвудом ей всегда было легко засыпать, и этот раз исключением не стал. Стоило прижаться к тёплому боку, протянуть руку, чтобы обнять, подсунуть холодные ступни к горячей коже и закрыть глаза, как сон не заставил себя ждать, отодвигая в сторону все лишние мысли, заставляя забыть обо всех недоговорённых или специально оставленных без окончания фразах и темах. Джин улыбнулась, утыкаясь лицом в плечо Флинна, зная, что ничего плохого или страшного ей не приснится. Уставшее тело только-только начинало ныть, намекая на то, что физические упражнения такой интенсивности для него внове. Никогда не отстраняющаяся от снов, хотя частенько боящаяся их, Джин приняла очередное сновидение легко, не задумываясь, и, практически сразу, распознала в нём отсутствие реальности по тем отдельным деталям, которых просто не могло быть в том мире, где она жила. Казалось, тепло, то самое, комком золотистого света притаившееся в солнечном сплетении, вырвалось наружу, окрасив всё вокруг. Превратило небольшую комнатку в деревянном домике в сосредоточие уюта, место, где живёт тёплый свет от лампы, кружок лимона в жёлтой кружке, посреди цветочного чая, занавески в золотистый горошек на белом фоне, раздуваемые ветром и множество других вещей, перенявших окраску у этого тепла. Но главным было не это, а то щемящее чувство, которое сдавило грудную клетку, затрудняя дыхание, когда Джин переступила порог. Она почувствовала это. Впервые ощутила настолько полно, настолько явно. Её здесь ждут. В каждой вещи, каждом отсвете, каждой тени, отгоняемой в углы, жило подтверждение этому, неотъемлемой частью. И вдыхая глубже, проталкивая вставший в горле комок, Джин чувствовала, как подступают к глазам слёзы радости, такой чистой и искренней, такой настоящей, что в какой-то момент ей захотелось не просыпаться вовсе. Навсегда остаться в уюте этого жёлтого и тёплого сна, где любой намёк на одиночество был убит самим существованием комнаты с занавесками в золотистый горошек. А потом он позвал её. Наверное, она узнала бы его голос среди сотен других, и у неё не возникло ни малейшего сомнения, что нужно отозваться. Всё в ней тянулось на этот звук, заставивший открыть глаза. Но за мгновение до того, как она сделала это, горячие губы прикоснулись к её шее и Джин застонала, почти что захныкала, пряча лицо в подушку, которую обхватила, когда Флинн ушёл в ванную.
- Почему ты там, а не здесь? – вопросом на вопрос ответила она, отводя в сторону волосы и поворачивая голову так, чтобы видеть, что Хэйвуд ей показывает. Протянула руку, провела пальцем линию от его подбородка вниз по шее, - Это твоя шея. Точно тебе говорю, – авторитетно кивнула и фыркнула, не в силах сдержать смешка. В опустившихся сумерках помещение, да и сам Флинн приобрели какой-то совершенно иной вид. Тени скользили по лицу мужчины, вырисовывания на нём сизые узоры, от которых черты лица становились чуть острее. Поёрзав немного, Джин села, поднося к щекам Хэйвуда ладони, большими пальцами попыталась стереть краски с его щёк, дотронулась до кончика носа, рассматривая настолько пристально, насколько это только было возможно в полумраке. Ей не нравилось то, как искажалась реальность под действием этого нового света, но её пальцы чувствовали привычные изгибы и линии, и это успокаивало.
- Если бы я вдруг ослепла, я всё равно смогла бы тебя узнать. И, вполне возможно, даже нарисовать, – откровения, как часто с ней бывало, приходили внезапно и не удерживались на кончике языка, тут же достигая адресата. Джин потянулась вперёд и прикоснулась своими губами к губам Хэйвуда, прикрывая глаза. Не так, как касалась их, когда внутри бушевало пламя, а тело ломило от желания, а так, как хотелось целовать его в той жёлтой комнате, в которой нежности уместилось ровно столько, сколько Джин сама могла в себе вместить. Как будто на время, которое утонуло в этом сумрачном полумраке, она стала одним целым с ним, и дарить ему эту нежность, бережность и мягкость казалось столь же необходимым, как дышать. И она касалась его лица и плеч, получая от этого удовольствия, радуясь тому, что может это делать, наслаждаясь каждым мгновением. Ничуть не смущалась и не тратила время на раздумья о том, насколько это странно, что это возможно, хотя ещё вчера сказала бы, что вряд ли.
- Мы же не поедем в Ашвилл, правда? Я принесла еды из столовой. Ничего особенного, но кормят тут неплохо, – остановив движение пальцев, Джин потёрла глаза и кивнула в сторону подоконника, на который несколькими часами ранее сгрудила пенопластовые контейнеры. – Наверное, она немного остыла, но это лучше, чем ничего. Мы могли бы поесть на крыльце, вечером здесь такая тишина, которой никогда не бывает в городе. Природная такая, наполненная звуками и запахами. Тебе понравится, очень умиротворяет. И позволяет отдохнуть. А уж зная, сколько ты работаешь, тебе никогда не помешает лишний отдых, даже если его чуть-чуть, – она снова провела ладонью по щеке Хэйвуда, а потом подалась вперёд, обвивая руками его шею и снова прикасаясь губами к губам. – Только чашка у меня одна, – весь тот мир, который остался за стенами домика сейчас казался совершенно нереальным, как невозможным казалось наличие где-то в мире других людей, Нью-Йорка с его пробками и высотками, обязанностей и должностей, разделения на классы и вообще прошлого у каждого из них.

+2

46

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
– Здесь, – не согласился с мелкой Флинн, пусть вопрос как таковой не имел никакого значения, точнее бледнел перед перспективой выйти на работу в августе в самую жару, напялив на себя водолазку. Собственно, от его вопроса тоже ничего не менялось, просто видеть в отражении свою шею, словно прошедшую курс лечения банками, Хэйвуду до этих самых пор не доводилось ни разу. Уже над одним засосом коллеги наверняка начнут подшучивать, а в зоне видимости их набиралось штуки три-четыре, наверняка можно было определить, только надев рубашку. В принципе, и в обычные дни Флинн периодически начисто игнорировал на работе все вопросы к нему, никак не связанные непосредственно с этой самой работой, а потому ничего кардинально не менялось. Вместе с этим менялось фактически всё. 
И размышлял об этом в последнее время чуть чаще обычного. Ведь так хорошо всё придумал, точнее, не придумал даже, а взял уже готовое. Основательное старинное, но не старое здание в спальном районе, с коваными перилами, виньетками по углам от двери и точно такой же обстановкой, не в самую первую очередь рассчитанной на удобство и функциональность. В двухтысячных, в девяностых и в восьмидесятых, наверно, дизайн его дома выглядел точно так же, потому что классика никогда не выходила их моды, а солидность оставалась на плаву, пусть в этом Хэйвуд абсолютно не разбирался. Ему было и оставалось комфортно в тех же самых стенах, какие он без изменений видел из года в год. А миссис Сви никогда не испытывала проблем с выбором новых штор или салфеток – просто брала точно такие же, какие были раньше. И, что самое интересное, иногда Флинн всё-таки задумывался о собственной жизни в дальнейшем, замещая мечты целями, но кардинально никогда и ничего не менял. Ковёр на лестнице оставался с тем же неброским узором, а массивный письменный стол отливал гладким тяжёлым деревом, разве что всплывали нюансы по работе, да прибавлялись бытовые мелочи, вроде того фотоаппарата, который он одолжил мелкой, или машины поприличнее. Его продолжали окружать знакомые стены, а внутрь почти никто не допускался, чтобы не нарушить созданное для самого себя равновесие. Хэйвуд ничего не желал начинать с чистого листа. Видимо, в тот далёкий раз, когда Джиневра спросила у него, что он любит, следовало ответить вполне однозначно – себя. Иначе не объяснялось его желание постоянно чувствовать себя в своей тарелке и держать обстановку под контролем, делая из собственной жизни ещё одни удобные разношенные джинсы или клетчатую рубашку. А теперь в его объятиях оказалась мелкая.
Если бы Флинн виртуозно умел делать комплименты, но наверняка придумал бы нечто точное и оригинальное, но его познания в этой области ограничивались стандартными вежливыми фразами, заученными едва ли не в детстве и немного разбавленными в юности. Но он не умел, а потому на уме вертелось самое понятное для него сравнение. Джиневра очень походила на его кухню. И да, Хэйвуд ни за что в жизни не сказал бы этого вслух, чуть улыбаясь от подобной мысли. Всё это проходило мимо: мысли о жарких объятиях, страстных поцелуях и тихом интимном шёпоте, потому что и выглядело, и звучало банально и как-то невыразимо пошло. Сейчас он не зря думал об этом именно в прошедшем времени и всё ещё улыбался, отчасти из-за не выходящей из головы кухни. В конце концов, он не собирался ничего переделывать, а в итоге получилось помещение, совершенно не вписывающееся в дом, и очень ему нравящееся.  Как мелкая. Ни грамма скучного и занудного, а ведь, если посудить, из скуки и занудства состоял едва ли не каждый его так называемый роман, каким бы коротким он ни был. Значит, он не ошибся, и отношения с Джиневрой романом всё же не назывались. Флинн и без того это уже хорошо понимал, но ему доставляло особое удовольствие снова и снова находить подтверждения.
Она продолжала выдавать причудливые и необычные для него фразы, если не лишенные логики, то взятые как будто с потолка, и всё-таки обещание понять её вступило в законную силу даже раньше, чем Флинн произнёс его вслух. Он прикрыл глаза, не мешая мелкой исследовать пальцами его лицо, и подумал о том, что если бы она ослепла, идея рисовать чей-то портрет стала бы одной из последних. И всё-таки поднял руку и дотронулся подушечкой большого пальца до носа Джиневры, провёл по нему вверх через ощутимую горбинку, а потом без лишних переходов сразу взялся ладонями за её маленькую грудь. Улыбка стала значительно шире. Да, вполне вероятно, Хэйвуд тоже обрёл некую способность узнать Джиневру с закрытыми глазами, но сейчас их всё же открыл, вглядываясь в полумраке в её черты. – Скорее всего, так оно и есть, – резюмировал он итоги собственного небольшого эксперимента и подтянул мелкую ближе так же, как она сама тянулась к нему, пока Джиневра и вовсе не оказалась у него на коленях. Такое отношение к жизни в целом и к мелкой в частности Хэйвуд в первую очередь связывал с блуждающими в крови эндорфинами и серотонином, а заодно задумывался, как долго новое видение останется при нём. Ощущение казалось несколько странным, хотя кто-то мог бы сказать, что Флинн просто не особенно привык чувствовать себя счастливым.
– Правда, – согласно кивнул он в ответ на давно решённый вопрос с Ашвиллом, некоторое время помолчал, занятый губами мелкой, которую целовать хотелось не переставая, раз уж выпала такая возможность, а упускать подвернувшийся шанс, наоборот, не хотелось абсолютно. – И так максимально умиротворён, – хмыкнул Флинн, которого гораздо больше тишины интересовали шастающие по территории колледжа студенты. В белье и с протезом на культе он чувствовал себя гораздо увереннее, чем без них, однако в таком виде обретаться на открытой всем ветрам веранде тоже не тянуло. Вариантов, правда, особо не было, что возвращало Флинна едва ли не к самому началу собственных мыслей и слов, сказанных сейчас мелкой за заданный в шутку вопрос.
– Я не думал, что здесь буду, – эмоций за словами крылось куда больше, чем разума, а потому они вышли практически неинформативными, разве что выражали основную идею, содержали в себе то удивление и растерянность, которые Хэйвуд испытывал с момента, когда Джиневра стянула футболку. Скорее всего, если бы не Келли, его бы тут и не было. Это не беспокоило, но заставляло задуматься, почему посторонние люди знают, чего он хочет, гораздо лучше его самого. Однако Келли вряд ли ориентировалась именно на его желания, в конце концов, они и знакомы не были даже заочно. Следовательно, она смотрела на Джиневру. Флинн погладил её по щеке и запустил пальцы в спутанные светлые волосы. Удивительное дело. Как она тянулась к нему, постоянно касаясь пальцами, когда появлялась возможность дотянуться. Что такого в этом находила. Что находила в нём самом. Хэйвуд не ставил в конце знаков вопроса, оставляя себе ещё немного времени на изумление.
– Ровно столько нам и нужно, – наконец выдохнул он про чашку, поднимаясь с места и аккуратно ссаживая на кровать мелкую. Покрывало лежало на том самом месте, где Флинн его и оставил, но как в тогу заворачиваться в него он всё же не стал, подняв с пола и небрежно свернув в несколько раз. Возможно, местные студенты и предпочитали совершать вечерний моцион, но при выключенном фонаре над входной дверью можно было рискнуть посидеть и в таком виде. – Пикник? Раз в Центральный Парк так и не попали. Бери вилки. Или у тебя тоже только одна? – спросить Флинн успел прежде, чем увидел завёрнутые в салфетку столовые приборы, уложенные на контейнер. Жаль, за короткую секунду он уже успел рассмотреть варианты использования только одной вилки, отчего встряхнул головой, прогоняя совершенно ребяческие мысли, не похожие на его обычные, да и вовсе ему несвойственные. Впрочем, так же, как и усыпанная засосами шея. Глубоко вздохнув, как перед погружением под воду, Флинн щёлкнул кнопкой чайника и подхватил контейнеры в свободную от покрывала руку.

Отредактировано Flynn Haywood (15.08.2017 05:35:37)

+3

47

Ей редко доводилось испытывать нечто подобное, - ощущение нереальности происходящего и, вместе с тем, жгучей, опаляющей реальности. Наверное, всё дело было в том, что даже открывшись Хейвуду настолько полно, насколько только это было возможно, Джин не успела до конца поверить в то, что это не плод её живого и частенько подкидывающего подобные образы, воображения. А потому хоть её пальцы привычно прикасались к лицу Флинна, а на его коленях она чувствовала себя больше на своём месте, чем где бы то ни было ещё, некоторая скованность оставалась, предупреждая каждая новое движение. Переступая через неё, порой даже с некоторым усилием, Джин вглядывалась в лицо мужчины, пытаясь найти на нём ответ, которым можно было бы поставить точку там, где всё ещё стояла запятая. Что всё это значит для него? Чувствует ли он то же, что чувствует она? Слишком муссируется в обществе идея того, что мужчинам нужен только секс. Слишком много примеров, которые она могла привести из жизни, перебрав с десяток знакомых. А за актом физической близости обычно не следовало ничего, тогда как женщина уже успела мысленно построить совместный быт, родить детей, воспитать внуков. Исследуя подушечками пальцев лицо Флинна, Джин следила за тем, как вырисовываются невидимые линии, раз за разом оставляющие всё более глубокие отпечатки в памяти. И одёргивала себя, заставляя находиться в том моменте, который был здесь и сейчас, а не в том, который, может быть, наступит, когда Хэйвуд уедет. В одно мгновение представляла, что так и будет, и чувствовала горечь обиды на языке. В другое – не верила, что это возможно, только не с ним.
- И я не думала. Но ты здесь. И это хорошо, – спрятала лицо на его груди, обвивая руками шею, прижимаясь, сквозь тонкую ткань футболки чувствуя тепло тела. – Да, это хорошо, что ты здесь, – скорее всего это подтверждение она высказала больше для себя, чем для него. Не потому, что ей требовались дополнительные доказательства, но чтобы просто услышать эти слова, от которых стало теплее. Флинн не был похож ни на кого из тех, с кем Джин когда-либо общалась, вместе с тем, он оставался самым обыкновенным человеком, с размеренной жизнью, чётко очерченными границами быта. И на ряду с его стремлением помочь ей, не прося ничего взамен, с твердостью, которая сопровождала все его решения, и безопасностью, которую она чувствовала, когда прижималась к нему вот так, как сейчас, именно это и делало Хэйвуда особенным в её глазах.
- Двойная доза умиротворения лишней не будет, – рассмеялась Джин, следя взглядом за его действиями, когда оказалась ссаженной на кровать. Стоило прервать тактильный контакт, как начали зудеть кончики пальцев, требуя продолжения. И всё её тело вторило этим ощущениям, тянулось к Хэйвуду, не желая долго находиться без ощущения его в самой непосредственной близости. Это пугало и, одновременно, вызывало какую-то тихую, ни с чем не сравнимую радость, которая гнездилась в солнечном сплетении.
- Вилки я принесла с собой. А пикник – это прекрасная идея. Вот вернусь в Нью-Йорк, стоит сходить, может, и светлячков ещё можно будет увидеть. Хотя, в сентябре уже, наверное, вряд ли, – поднявшись с кровати, Джин прошла к входной двери, открывая её и впуская в домик аромат летней ночи и только недавно закончившейся грозы, озера и леса, а заодно и звуки природной тишины, практически не нарушаемые голосами людей, несмотря на то, что они находились на территории университета, где в основном обитала молодежь, редко обходящаяся без громких разговоров и музыки. Двигаясь немного скованно из-за лёгких саднящих ощущений, Джин опустилась на порожек, ожидая, когда Хэйвуд к ней присоединится, а потом отобрала у него покрывало, накидывая на плечи им обоим и, наконец-то, снова имея возможность прижаться к мужчине, на этот раз боком.
Еда, хоть и порядком остывшая за то время, пока ей не уделяли должного внимания, сегодня показалась особенно вкусной. Уставший организм принимал её с радостью, а Джин на какое-то время и вовсе выпала из реальности, полностью поглощённая процессом.
- Не помню, когда последний раз мне так хотелось есть, – поделилась она с Флинном своими ощущениями, выскребая из контейнера остатки подливки и облизывая вилку. В памяти всплыла пачка печенья и яблоки, которые Хэйвуд привёз с собой, и желудок издал жалобный звук, то ли прося его помиловать, то ли требуя немедленно предоставить ему доступ к дополнительным съестным ресурсам. Джин усмехнулась, переводя взгляд на мужчину, и опустила голову ему на плечо, глубоко вздохнув. Тишина и сумерки подбирались ближе, обступали со всех сторон, стирая очертания и вымывая краски, но это не огорчало, только успокаивало, умиротворяло, помогало привести мысли в порядок и оставить все переживания и попытки вывести некое умозаключение на потом. И Джин улыбнулась. Потому что наконец-то смогла зацепиться за здесь и сейчас, не стремясь заглянуть в завтрашний день. А здесь и сейчас ей было хорошо, настолько, что не хотелось ни минуты тратить на грустные или панические размышления.

+2

48

Несмотря на то, что он приехал сюда безо всякого «дальнего прицела», просто решив увидеть мелкую, потому что соскучился, пусть вслух об этом не удосужился сказать даже вслед за ней, сейчас мысли его то и дело сворачивали в сторону душевой кабины или к полу, откуда он пару минут назад поднял покрывало. На это самое покрывало мысли сворачивали тоже, и Флинн абсолютно ничего не мог с этим поделать, сколько бы самого себя не убеждал, что это сущее ребячество. Мелкая, по своему обыкновению, ему ничуть не помогала, выдавая фразы, который Хэйвуд, неожиданно для себя, наделял дополнительным смыслом. Такого за ним не водилось, да и привык он больше понимать всё буквально, так что к простым, прямолинейным словам просто непроизвольно подбирал ассоциации, полностью отвечающие настроению. На «двойной дозе умиротворения» не только мысли метнулись по направлению к ванной комнате, но и взгляд, хоть и брошенный мельком, но по-особенному красноречивый, отчего уши снова запылали. Флинн прямо-таки почувствовал, как жар заливает их до мочек и выползает на щеки, а заодно поблагодарил поздний час и плохую видимость, отчего все его «душевные треволнения» прошли мимо Джиневры.
– Да, в сентябре вряд ли, – согласился он, окунаясь в тему о светлячках как в прохладный бассейн после жаркой сауны. Даже вздрогнул от накатившего волной контраста. Свежий воздух после дождя, мгновенно рванувший в раскрытую дверь, служил как бы дополнением, но Хэйвуд всё равно особенно не обманывался на этот счёт, ибо проснувшееся ребячество никуда не ушло, только отступило куда-то в тень при виде, как неловко Джиневра переставляет ноги. Трудись Флинн в какой-нибудь другой профессии, наверно, и не заметил бы, пусть и в темноте смотрел очень внимательно. А так не знал, ужаснуться ему собственным действиям или, наоборот, возгордиться. Оставляя выбор на какой-нибудь следующий раз, на секунду всё-таки закрыв глаза в мыслях об этом следующем разе, он вывалился на улицу вслед за мелкой и вдохнул полной грудью ночной воздух, обманчиво свежий сейчас, ровно до первого солнечного луча. Усевшись прямо на порожек, откуда открывался вид на тёмный строй деревьев у озера и только отчасти на подсвеченную дорожку к кампусу, Хэйвуд несколько расслабился, словно они не находились в самом центре разбросанных по территории домиков-общежитий, а существовали как бы сами по себе. А потому и ноги можно было вытянуть, чтобы левой просто стукнуть по влажному дереву ступеней, а правой почувствовать его прохладную гладкую поверхность. – Но ничего, в другой раз посмотрим. А в сентябре что-нибудь другое, – продолжил он с места, на котором прервался, вспоминая, что же такое занимательное можно посмотреть в Центральном Парке в сентябре, но так ничего и не вспомнил. Это, по всей видимости, и было его самой главной бедой, с которой больше не хотелось мириться.
Не иметь проще, чем терять. До этой мысли он быстро дошёл сразу после того, как мать умерла с непонятной ему формулировкой  - «от горя». Флинн от этого самого горя умирать наотрез отказался, а потому методично убрал от себя всё, что могло вызвать переживания. А в награду получал едва ли не безмятежное спокойствие. Разве что вспомнить оказалось нечего. Ни одной мысли не приходило на ум, не дела же свои вспоминать, не расследования, в конце концов. Глупо как-то. Даже Флинн это отчётливо понимал. А заодно и сообразить не составляло никакого труда, почему ему взбрело в голову об этом думать, и не только сейчас. Давно. Потому что внезапно захотелось пожить по-другому, словно увидел краем глаза какую-то невероятно особенную картину, а ухватить не успел. Так, собирал по кусочкам, когда слышал шум из ванной, где плескалась мелкая, или смотрел на неё краем глаза по вечерам в гостиной, где каждый занимался своим делом. Пробная версия, так сказать. Запах из булочной. И Флинн хотел Джиневру, и волновался за неё. И, да, определённо, желал защитить, поразить её воображение, спасти ото всех, покорить и по итогу непременно затащить в постель. Последняя часть выходила не особенно благородной, однако всё именно так и было, а до причин он всё ещё не докопался. Да и зачем? Это так, и не может быть иначе.
Разве что она оказалась смелее его, даже как-то сильнее и, определённо, настойчивее. Хэйвуд не сдержал улыбки и покосился на то, как мелкая орудует вилкой. Остывшее пюре, и впрямь, вышло особенно вкусным, салат – свежим и хрустящим, а вафли – аппетитными и мягкими. От замечания мелкой оставленный на потом выбор отпал сам собой, отчего Флинн окончательно передумал ужасаться, только вдохнул глубже. Хотелось опереться спиной на столбик перил, совсем уж вытянуть ноги и совсем уж расслабиться, но где-то в доме на грани слышимости в очередной раз щёлкнул электрический чайник. Поразмышляв несколько секунд, Флинн пришёл к выводу, что ничего страшного не произойдёт, если поставить его и в третий раз, но удобнее усаживаться не стал, дабы его совсем не разморило после еды на свежем воздухе с Джиневрой под боком. Она всё жалась к нему, а он всё никак не мог понять, как так вышло, что она жмётся. Может быть, в самом деле поразил воображение? После приснопамятного суда такие мысли к нему почти не приходили, но было бы странным, если бы не пришли сейчас. Флинн отставил подальше на пол крыльца пустые контейнеры и взял мелкую за руки, как будто мог подушечками больших пальцев нащупать правильные ответы на её ладонях.
– А я всё думал, какое у тебя будет удивлённое лицо. Если просто подойду и поцелую как-нибудь. Часто думал, – он откопал эту мысль, видимо, на той же самой полке, где совсем недавно нашёл первую о собственном тут нахождении. И вышла мысль такой же скомканной, словно он долго её перед этим мял. – И, знаешь, оно никогда не было удивлённым.
Наверно, существовал некий баланс удивления в природе, потому что вместо мелкой постоянно удивляться начинал сам Флинн. Потому что она как будто ждала каждый раз, несмотря на все его логичные выводы, хорошо взвешенные и рассмотренные со всех сторон. Теперь приходилось смотреть ещё раз. И то, что он видел, получалось таким объёмным и полным, что ему требовалось время освоиться, пусть всего пару минут. – Пойду кофе сделаю. Сиди.
Он неловко поднялся, вроде как освобождая себе место, ибо рядом с Джиневрой думать решительно не мог, и двинулся к двери, в темноте по пути стукнувшись ногой о порог, но ничего не почувствовав, потому что по счастью ударился именно левой. Вместо довольно загадочных фраз он мог бы спросить напрямую, о чём она думает, как будто ему не хватало уже сказанного и сделанного. Хотя, скорее всего, действительно не хватало, чтобы восполнить образовавшийся дефицит. Или, может быть, Хэйвуд настолько любил порядок и определённость, что не мог от них отказаться даже там, где порядка и определённости не существовало по умолчанию. За пару минут такие вопросы не решились, а он всё-таки всегда слишком много думал, что становилось ещё одной проблемой к уже существующим.
Даже в потёмках он нашел и кружку, и банку, не зря прошёлся изучающим взглядом по комнате, когда первый раз в ней оказался. Не стал высовываться и спрашивать, сколько класть сахара, потому что и так всё уже про Джиневру знал. В это «всё» вмещалась бесконечность вещей, но если отнять бесконечность от бесконечности, то всё равно оставалась она же – бесконечность вещей, которые он ещё хотел о ней узнать.

+2

49

Происходящее казалось каким-то странным сном. Привыкшая совершенно к другим эмоциям и чувствам, Джин то и дело замирала, прислушиваясь, но не к происходящему во вне, а к самой себе, пытаясь уловить малейшие колебания и перемены, но не улавливая. Ровное и тихое тепло, светлое и надёжное, накрепко связанное с Флинном и его присутствием в её жизни. Повела носом, глубоко вздохнула, прижимаясь щекой к его плечу. Сколько всего уже было думано-передумано на его счет. Сколько всего ещё предстояло передумать. И как сложно было, приняв однажды, то и дело не съезжать с выбранного маршрута, просто наслаждаться этой тишиной, что, наверное, и была тем самым счастьем, о котором столько раз приходилось читать, а вот ощущать – почти никогда. Опасное, пугающее слово, но чувство ещё более пугающее, потому что желанное и такое долгожданное.
- Но я удивилась бы, – улыбнулась Джин, поднимая голову и встречаясь с Флинном взглядом. Она не лукавила, точно зная, что поцелуй Хэйвуда, такой, о котором он говорил, внезапный и очень сладкий, о котором она сама не раз и не два думала, живя в его доме, оставаясь с ним наедине на квадратных метрах пространства, удивил бы её, только, скорее всего, это осталось бы глубоко внутри. – Хотя вряд ли успела бы тебе это показать. Потому что я тоже не раз об этом думала. Хотела, но поверить в вероятность такого исхода не могла. Я и сейчас-то вряд верю до конца. Слишком это нереально. Как будто не по-настоящему, – нащупав его руку, соединила, - её небольшая ладошка заняла где-то чуть больше четверти его ладони. Перескакивая с одной мысли на другую, вдруг вспомнила, где побывали эти пальцы, и сжала их, смущённо улыбаясь и чувствуя, как начинают полыхать щёки. В своих фантазиях она не раз заходила дальше простого поцелуя, но не одна из нарисованных воображением картинок, какими бы чёткими и полными деталей они ни были, не отражала в полной мере того, насколько близость с Флинном оказалась яркой и сладкой, не давала понимания, насколько это сладко – открыться перед ним и попросить его об ответном, получив желаемое.
- Я бы ответила, если бы ты поцеловал. Но ты и так это знаешь, да? – этот вопрос не нуждался в ответе. И думая о том, насколько она сожалеет, что Хэйвуд дотянул до последнего, воплотив это в жизнь только при прощании, отправляя в поездку вместе с Джин целую кучу вопросов и недосказанностей, она понимала, что ни насколько. Даже хорошо, что тогда он не торопился, потому что тогда сегодняшнего дня могло бы и не быть вовсе. Потому что у неё вовсе могло не хватить сил уехать, и тогда бы открывшаяся возможность оказалась похороненной, как и личные амбиции, ради удовлетворения которых и пустилась в это путешествие.
Кивнула, нехотя отпуская его делать кофе, и плотнее завернулась в покрывало. Потёрла нос, вдыхая запах Флинна, которым, казалось, пропиталась не только ткань, но сама Джин целиком. Она давно знала его, но теперь точно не смогла бы спутать с кем-то другим, настолько этот аромат был «её», подходил ей, вызывая чувство радости и защищённости, позволяя расслабиться, перестать выискивать причины и следствия, просто плыть по течению, которое сегодня явно было к ней благосклонно.
- Захватишь печеньки? И яблоко, – чуть обернувшись, попросила она выискивая в полумраке комнаты силуэт Хэйвуда. Привычный, знакомый силуэт, тот, наличие которого поблизости не раз спасало от страхов, заставляя их отступить. Захотелось говорить без умолку, вспоминая все эти моменты, разы, когда он спасал её, сам того не зная, но, может, догадываясь. Рассказать ему полно и в красках о том, как помогал, просто находясь рядом, окутывая теплом. Попытаться самой понять, что всё это значит, да и должно ли значить. Но стоило только попробовать набрать в лёгкие воздуха, как по горлу вместо слов пополз страх. Эта откровенность, вопреки всему, не хотела даваться Джин легко. Она заставляла вспоминать горечь поражений, когда бережно хранимые слова оказывались произнесёнными вслух. И от этого страх становился ощутимее. И вместо желанных тем, Джин заговорила о другом, торопливо заполняя возникшую в разговоре паузу, спеша, не потому что это молчание доставляло дискомфорт, а потому что вопреки этому страху всё-таки могла сорваться и наговорить лишнего, того, о чём потом, скорее всего, пожалеет:
- Мне здесь нравится. Я никогда раньше не была в дали от города, от шума, суеты. И первое время скучала. Знаешь, просыпалась, потому что слишком тихо, – засмеялась, подтверждая, что сама считает это забавным, а ещё, самую малость, глупым. – А теперь, вроде, привыкла. Здесь ведь даже дышится иначе. И пишется тоже. Столько новых идей, которые я не успеваю воплотить в жизнь. Они толпятся вокруг меня, просятся на холст, а я не пускаю, потому что предыдущая ещё не вплощена до конца. Мне не нужно думать о том, что я куда-то не успеваю, что я снова неудачница, вынужденная работать до конца своей жизни официанткой. И сроки устанавливаю только я сама. Особенно мне нравятся пленэры. В помещение тоже неплохо, но на природе как будто ощущаешь себя иначе, не знаю, как объяснить. Разница так же ощутима, как с тобой и без тебя, например, – откровенность всё-таки прорвалась наружу. Не до конца, обрывком общей мысли. Джин замолчала, прикусив кончик языка. Мучительный выбор между говорить и молчать, - чем темнее становилось вокруг, тем проще казались большинство вещей, в том числе и тех, что на деле были слишком важными.
- А ты выезжал в детстве на природу? – там, в прошлом Хэйвуда, было столько всего о чём она его ещё не спрашивала, но так хотела узнать, прикоснуться к тому мальчику, из которого вырос вот этот вот мужчина, прижиматься к плечу которого – её личное удовольствие.

+1

50

Как и до этого, Джиневра продолжала во многом выражать вслух те мысли, которые только бродили у Флинна в голове, не спускаясь ниже на язык. С некоторыми собственными привычками следовало начинать расставаться прямо сейчас, но сходу перестроиться не получалось. По крайней мере, теперь он чувствовал в себе это желание, не посещавшее его уже достаточно давно, чтобы вообще перестать ждать от себя каких-то сдвигов. Как и мелкая, Хэйвуд ощущал некоторую нереальность происходящего; точно так же, как и она, боялся нарушить установившееся равновесие, отчего-то считая его хрупким. Вроде ещё некоторое время назад, стоя перед зеркалом в маленькой ванной комнате этого домика, Флинн уже всё для себя придумал и всё решил, преодолев практически осязаемое чувство незаслуженности происходящего. Может быть, оттого и считал обещанное Джиневрой умиротворение хрупким как тонкое стекло. Может быть, потому что всё равно помнил обо всех различиях между ними и жизнями, которыми они жили. Может быть, её знакомый скульптор, имя которого Хэйвуд уже выпустил из памяти, оказывался не так уж неправ. Именно так всё и происходило – как будто не по-настоящему. С его достаточно развитой фантазией Флинн до такого варианта всё-таки не дошёл. Даже протянуть руку и дотронуться до этого тонкого стекла становилось страшно, ибо разбиться оно могло от любого неловкого движения или слова. Себе-то он мог признаться – Хэйвуд не любил ошибаться, но в этом случае очень рассчитывал на ошибку, которая позволит убедиться в прочности установившегося равновесия.
– Они немытые, – ответил из-за двери Флинн, словно бы продолжая один из тех разговоров, которые они с мелкой вели на кухне его дома. Видимо, его смущала простота общения, лёгкость и привычность большей части тех фраз, которыми они с Джиневрой сейчас обменивались. Даже те, что становились более глубокими и личными, всё равно словно являлись продолжением когда-то давно начатого разговора, отчего-то прерванного и немного позабытого, но возобновлённого сейчас с того же самого места. Это он запомнил ещё со студенческих времён: если задача решается слишком просто, то где-то явно скрывается подвох. Флинн всё выискивал и выискивал его, тормозя и отмалчиваясь, когда в кои-то веки ему было, что сказать. Оборачивался на Джиневру, чей силуэт едва вырисовывался под покрывалом, в которое она основательно укуталась, и ждал, когда неправильность решения станет очевидной. Не становилась.
Налив, наконец, горячей воды из трижды кипевшего чайника, Хэйвуд прихватил из пакета на подоконнике пачку печенья и вернулся обратно на веранду. На очистившемся от туч небе уже вовсю сияли звёзды, так что света хватало, а фонари в отдалении вдоль дорожки и вовсе выглядели лишними. Протянув мелкой кружку и печенье, Флинн стянул с неё покрывало и уселся, опираясь спиной на первый столбик спускающихся всего на пару ступенек вниз перил. Отчего-то сидеть плечом  к плечу его больше не устраивало, как будто слова Джиневры, привычно полившиеся рекой, хотелось слушать ближе. Флинн подтянул мелкую к себе, прижимая её спиной к своей груди, обнял и накрыл её плечи полами покрывала, создавая вокруг обоих своеобразный кокон и на этом полностью успокоившись.
Возможно, это, наоборот, он сам слишком намудрил, отчего простота теперь казалась подозрительной. Достаточная часть его мыслей вот уже на протяжении нескольких месяцев крутилась именно вокруг ситуации с Джиневрой. Хэйвуд придумывал гипотезы, сам подтверждал их или сам же опровергал. И по итогу вывел, как ему казалось, идеальную схему, для выполнения которой требовалось всего лишь ожидать выполнения или не выполнения единственного условия. Раньше он никогда не страдал неуверенностью в себе, скорее всего, даже не особенно понимал, что означает это определение, но с появлением мелкой отчего-то вбил себе в голову идею, согласно которой она ему благодарна, и с этой благодарностью слишком далеко может зайти. И тут приходила на помощь схема: изъять все возможные причины для её проявления. Отпустить Джиневру и больше ничем и никак её не удерживать. Отличный план с точки зрения разума и здравого смысла, и абсолютно никудышный с точки зрения его чувств. Хэйвуду не пришло в голову брать их в расчёт, потому что не могло прийти в голову по умолчанию. Периодически он вовсе забывал, что они у него есть, что он вообще умеет чувствовать хоть что-то кроме злости. Столкновение интересов, с которым он до сих пор разбирался, а потому вполне мог усложнить простые вещи. По незнанию, по неопытности.
Прижав к себе мелкую крепче, Флинн уткнулся носом ей в макушку, выдохнул, наклонил голову чуть ниже и поцеловал в висок. Без неё дома стало так же тихо, как ей показалось в первые дни здесь, и тут он мелкую хорошо понимал, даже хмыкнул в ответ. Может быть, ей здесь дышалось легче, но сам Хэйвуд в данный момент дышать не мог, настолько теснило грудь ощущение мелкой в объятиях. К этому он не привык в том числе, и снова слушал её молча, то ли смущаясь собственных эмоций, то ли привыкая к ним.
– Да, всё познаётся в сравнении, – всё-таки ответил он очевидностью на слова о достаточно заметной разнице, сам ведь только что именно об этом думал. Потянулся, вытащил одно печенье, пользуясь паузой, чтобы сформулировать собственную мысль. – На кухне пожарная сигнализация больше не срабатывала, твоими завтраками больше не пахнет, – улыбнулся он, вспоминая каждый раз висящий в воздухе лёгкий туман чего-то пригоревшего. – И я купил новый пылесос, так что теперь снова ездит по комнатам. И всё равно слишком тихо.
Если она тоже улавливала разницу, то, возможно, никакого подвоха и не существовало. Он сам его для себя придумывал, видимо, из чувства самосохранения. Не было до сих пор в его жизни таких, как мелкая. Таких, как она, вообще, скорее всего, больше нигде не было. А Флинн снова убеждался, насколько она маленькая, со своими опасениями всю жизнь проработать официанткой; со своей восторженностью относительно самых простых вещей, вроде кед, этюдника или печенья с яблоками; со своей способностью добраться до него, пробиться до живого и задеть, чтобы он, в конце концов, почувствовал. Оттого и дышать становилось сложно.
– У нас была не та семья, которая ходит на выходных в походы, – справился с собой и продохнул Флинн, сцепляя руки в замок на животе мелкой поверх футболки и вытягивая левую ногу вперёд, чтобы не нагружать культю. – Так что в школе пару раз, и то недалеко. Всё-таки город мне ближе и привычнее. Музеи, библиотеки, некоторые технические выставки меня интересуют больше, чем палатка в лесу. Но я рад, что тебе здесь нравится. Не решила пока, что будешь делать потом?
Флинн и не думал оказаться там, где оказался сейчас, принимая полученный шанс больше подарком, и не хотел думать о том, что произойдёт дальше, завтра, через неделю, но всё равно размышлял. Вписав мелкую в собственные планы и собственную жизнь, он не снова не спросил её.

+1

51

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
Её жизнь с самого начала была банкой с серой краской. Такой, срок годности которой давно истёк, субстанция ссохлась, превратившись в единый кусок, покрытый трещинами. Просто так его теперь не достать из жестяных застенок, но если щедро залить растворителем, можно добиться относительно сносного результата. Но даже в этой жиже, там, где не должно было быть ничего вдохновляющего, ничего трогающего и волнующего, ничего вызывающего трепет и восторг, Джин находила всё это, собирая в ладони, нанизывая счастливые, уютные события, как бусины на нитку. В тех, наполненных серостью днях, нет-нет да и встречались другие, те, которые уютно ложились в пальцы, которые приятно было подносить к лицу и рассматривать со всех сторон, лёжа на продавленном, пахнущем мочой диване. Не веря в сказки и в Фею Крестную, Джин верила в то, что мечтать не вредно, а часто даже полезно, потому что иногда только мечты и давали ей стимул подниматься по утрам, возвращаться в дом, где её никто никогда не ждал, терпеть побои, оскорбления и издевательства. Мечты вырваться, стать сильнее, найти возможность превратить банку серой краски в разноцветное полотно, наполненное жизнью и радостью. Когда в её жизни появился Арчи, она нашла счастье в редких дружеских посиделках и выходах, в прогулках, походах в театр и в кино. Нашла себя рядом с ним, как часть чего-то целого и чего-то большего, чем просто она сама, девочка из квартиры на первом этаже, откуда по вечерам доносится пьяная брань и звуки ударов. Чего-то большего, чем просто ещё одна Золушка, стремящаяся порвать связи с прошлым, вырваться из своей кучки золы, разметав её по углам. Чего-то большего, чем никто. Привязалась так сильно, что казалось, невозможно разорвать эту связь, только если вырвать с мясом. А теперь она смотрела в полумраке на Флинна, который готовил чай, и, казалось, вся целиком состояла из желания, чтобы он скорее вернулся к ней, чтобы можно было снова трогать его, прикасаться, вдыхать запах его тела, пропитываться им насквозь, до самых костей, до самых потайных уголков. Оставить себе на память, как и следы от поцелуев, которые Джин всё ещё ощущала на своем теле, как отпечатки, тёплые, греющие. И позволяла признаться самой себе, что поверить в это счастье ей куда сложнее, чем в то другое, придуманное, ненастоящее. В глубине души она верила, что именно этого и достойна, той невзаимной любви, болезненной детской привязанности, в которой нет ничего от настоящего тепла, от настоящей нужности. Не вот этого чувства, переполняющего её сейчас. Такого реального, сладкого и пугающего. Следуя за прикосновениями Флинна, Джин прижалась спиной к его груди, оказываясь в коконе из покрывала и его рук. Улыбнулась, вдыхая запах, манящий, волнующий, успевший стать родным. Отставила на ступеньку чашку с чаем, забывая о ней и о печенье, прислушиваясь к ощущениям, к новому, незнакомому раньше теплу, заструившемуся по венам. От него тело ещё сильнее расслаблялось, нейтрализуя барьеры, устраняя зажимы, становясь податливее. Повернув голову, Джин коснулась губами щеки Хэйвуда, а потом прижалась к ней своей щекой, потерлась, продолжая улыбаться, и сладко вздохнула. Ещё не пришло время обдумывать эти чувства, свои действия, накладывать на них запреты или наоборот выписывать разрешения на что-то большее. Сегодня можно было всё и даже чуточку больше. И в этом моменте Джин всецело принадлежала Флинну, до конца отдавая всё, что у неё было своего – внимание, касание, дыхание по коже, поцелуи, мысли и чувства. Они всё ещё были одним целом. А, быть может, именно сейчас до конца им и стали.
- Завёл бы ты себе кота. С ним было бы веселее. И гулять не надо. Такого большого, чёрно-белого, обязательно с порванным ухом. Он бы ждал тебя. Выходил бы встречать с пронзительным мяуканьем. И приходил бы за своей порцией ласки, тарахтя, как трактор, – громко говорить не хотелось, казалось, что стоит повысить голос, и что-то испортится, сломается, исчезнет. Это чувство близости, единения, растворится, рассеется, как дымка над водой. И Джин теснее прижималась к Хэйвуду, со смешком рассказывая ему о звере, который, по её мнению, обязательно бы подошёл мужчине. Умалчивая главное, то, что она сама хотела бы быть тем, кто ждёт Флинна вечерами дома.
- Если бы у меня была возможность, я бы обязательно завела себе кота. Всё меняется, когда тебя встречает живое существо, – снова взяв в руки чашку и вытянув из коробки печенье, Джин откусила кусок, оставшуюся часть через плечо поднеся к губам Хэйвуда. – Если повезёт, то, может быть, меня пригласят на какую-нибудь выставку. А если нет, то у меня останется парочка рекомендательных писем, которые можно прикрепить к заявлению в университет. Не то, чтобы они могли сыграть большую роль, но хоть что-то. Ну и, конечно, новые техники, которым меня научили, – сделав глоток и подержав во рту чай, чуть повернулась, предлагая мужчине последовать её примеру. – Тут есть ребята, которые хотели бы организовать свою галерею. Я пока не решила, хочу ли в этом поучаствовать. Мне не очень нравится идея всех этих закрытых помещений, в которые вешают картины. Многим из них не хватает воздуха, света и тепла, – взмахнула рукой, тем самым выражая то, что не смогла рассказать словами, и крепче прижалась к груди Хэйвуда. – В любом случае, опыт, полученный здесь, не пройдёт даром.

+2

52

Если отбросить в сторону все умозаключения, сделанные Флинном по данному поводу, то сейчас он начинал отчасти понимать, почему периодически не видит логики в чужих словах, пусть собеседник убеждён, что она там есть. Теперь у него самого получилось задать вопрос, сформулировав его не совсем верно, точнее, спрашивая вовсе не о том, что на самом деле интересовало. Джиневра всё равно постоянно выходила за рамки, отличаясь в этом от него самого наиболее сильно, фактически становясь на противоположный край линейки. Она болтала часто невпопад, а Хэйвуд ещё не успел узнать наверняка, происходит ли это в общении со всеми или только с ним, потому что не видел её с этой стороны, не считая короткой встречи с Элис или нынешним вечером с её друзьями. По крайней мере, с Доланом она не разговаривала много. Это становилось ещё одним пунктом в ряде вещей, которые предстояло увидеть, узнать, запомнить, открывая мелкую с ещё одной, новой стороны. Но вот с ним она общалась, раскрывая большую часть карт и позволяя Флинну просто слушать, никак не отвечая. И в данный момент, спрашивая её о планах на будущее, он начинал надеяться на её разговорчивость, которая позволит зацепить одно за другое и расширить ответ до нужных границ. Хэйвуд и сам не понимал, почему не спросил напрямую, а когда всё же задумался, признал за собой оставшееся где-то на глубине желание удержаться за возведённые вокруг себя стены. Мелкая же получала и время, и возможность решить за себя самостоятельно, без давления извне, такого же точно, как оставленная на комоде записка и подарок от Келли. Не сказать, что Флинн испытывал хотя бы толику недовольства по этому поводу, но хотелось бы обойтись без подталкивания в спину. Он не знал точно, насколько ему хватит выдержки и терпения, первоначального запаса едва-едва хватило на месяц, но пока они всё ещё у него были.
– У Долана была кошка, – отвлёкся Хэйвуд от темы, прожевав поднесённое мелкой к самому рту печенье. Вроде бы когда-то они с Джиневрой уже разговаривали про ожидание, перед глазами мелькали воспоминания её виноватого выражения лица, когда первый пылесос пал в неравной битве. Тогда она почти спалила ужин в первый раз, пусть особой уверенности не было, настолько плавно она вписалась в его жизнь, словно существовала в ней всегда. Флинн знал – он ошибается, а времени прошло совсем мало, однако впечатление всё равно оставалось устойчивым. – Рыжая, уличная. Ты, наверно, не успела её увидеть. В задней двери, которая выходит во двор, даже проём внизу есть.
В одном Джиневра оставалась права, всё изменилось, когда он точно начал понимать, что по его возвращению с работы она обязательно станет обретаться где-то недалеко от входа. В тот раз, насколько Флинн помнил, соглашаться он с ней не торопился, привыкнув жить так, как жил большую часть своей сознательной жизни. Ожидание всё ещё к чему-то обязывало, а вся ответственность, которую он готов был на себя брать, оставалась на работе, пока в его жизнь не ввалилась мелкая.
– Наверно, ты права, – всё-таки ответил он и надолго замолчал, пока Джиневра расписывала собственные перспективы, полностью завязанные на её творчестве. Ему это нравилось. Не могло не понравиться просто потому, каким энтузиазмом горела мелкая, выбираясь из своих минорных размышлений на счёт будущего. Слово «официантка» не прозвучало ни разу за всю речь. Взяв из её рук предложенный чай, Флинн отпил глоток и откинулся на столбик, теперь опираясь на него ещё и затылком.
Видимо, стрелки достигли какого-то определённого часа, отчего свет на дорожках выключился, оставляя их с мелкой наедине с расчистившимся небом и шумящими чуть поодаль деревьями. Такая экономия лишний раз выдавала несколько затруднительное положение организаторов колледжа с финансами, однако после рассказов Джиневры он по этому поводу больше не волновался. А сейчас темнота, наоборот, только шла на руку, позволяя не думать на счёт вида со стороны и проблем, которые могут возникнуть с руководством студенческого городка. Небо мгновенно стало выглядеть светлее, стоило последнему фонарю погаснуть, оставляя вместо искусственного освещения только звёзды. Листва шумела успокаивающе, почти убаюкивала, а вместе с ней где-то за углом домика мерно с крыши мерно капала дождевая вода. Не смотря на то, что пару часов удалось поспать, а волнение от всего остального добавляло адреналина в кровь, Хэйвуд почувствовал себя спокойно. Как и сказала мелкая – двойная доза умиротворения не стала лишней. Отлепив голову от столбика, никак не подходящего на роль подушки, Флинн наклонился вперёд к затылку мелкой, глубоко вдохнул и прикрыл глаза.
– Куда же их тогда вешать? – поинтересовался он, не упустив ни единого слова из всего, что Джиневра ему сейчас рассказала. Он всё равно почти ничего в этом не понимал, как не разбирался в искусстве, но его это совершенно не беспокоило, ибо мелкую его невежество в данном вопросе не беспокоило тоже. Флинну просто было интересно слушать то, что она ему говорила. Ни один из них так и не коснулся темы того, что произошло между ними, словно вопросов и недосказанностей больше не оставалось, пусть на самом деле это не могло быть так. И держа мелкую в объятиях, чувствуя её губы на щеке и её спину на своей груди, Хэйвуд уже сам сомневался на счёт необходимости пояснений хотя бы прямо сейчас. Он ведь про себя всё давно уже знал, и ответил бы на любой заданный ему вопрос. Почти на любой. А сам не спрашивал, возвращаясь к самому началу своих мыслей, слушая восторженные отзывы мелкой об обучении и появившихся возможностях и вариантах.
– Природа здесь, правда… такая, – поделился с мелкой Флинн, когда ровно голову держать уже не представлялось возможным.  Пусть дело вряд ли заключалось в свежем воздухе после дождя, просто он позволил себе расслабиться и отпустить то напряжение, в котором постоянно пребывал. Словно он заодно и мысленно тоже сел на порожках домика и вытянул вперёд ногу для удобства. Не так, как раньше. Совсем. Но вот мелкая часто видела его засыпающем на диване или прямо за столов на кухне, отчего само собой о нём могло сложиться соответствующее мнение. И теперь эта мысль вызывала улыбку.

+2

53

Есть вещи, которые сложно объяснить, потому что они не умещаются в слова, им тесно в буквенной клетке, они гораздо больше, чем пустые фразы, чем самые серьёзные разговоры, чем длинные тексты, не умещающиеся на бумажных полотнах. Их понимаешь, когда, сидя на ступеньках в месте, которое раньше было только плодом воображения, чуть повернув голову, прикасаешься взглядом к тёмным вихрам на затылке, чтобы поймать оседающие на них сумерки, медленно переходящие в ночь. Когда дышишь едва-едва, прижимаясь спиной к груди, потому что всё внутри заполнено нежностью, которая распирает, не больно, приятно давит на рёбра, и пытаешься вобрать в себя это мгновение, боясь, что больше оно не повторится. Когда подушечками пальцев прикасаешься к широкому запястью, нажимаешь ими на выступающие косточки, ныряешь во впадинки, приглаживаешь толстые тёмные волоски, понимая, что можешь раз за разом повторять эти действия, и они никогда не надоедят. Когда слушаешь мерное, глубокое дыхание и подстраиваешься под его такт, втягивая носом свежий, густой воздух, в котором сплелись воедино запахи дождя, леса и озера превращаясь в природную, ни с чем не сравнимую картину. Когда сплетаешь пальцы с чужими, не просто зная, что никакие они не чужие, а самые настоящие свои, родные, пусть и принадлежат другому человеку. Потому что весь он, этот человек, твой до родинки над глазом, до кончиков тёмных ресниц, которые дрожат и трутся друг о друга, когда он моргает. И от этого так непривычно сладко, что в какой-то момент становится почти мучительно. Сердце щемит, и приходится схватиться за ткань футболки на груди, комкая её в кулаке. Слишком много для одного раза. Слишком мало, чтобы наполниться этим до конца, напитать каждую клеточку тела.
Если бы можно было черпать это, разливающееся по телу, тепло горстями, Джин бы черпала, набирая себе ещё и ещё с жадностью человека, который всегда страдал от его недостатка. Вместо этого приходится теснее прижиматься, чаще прикасаться, проглатывать так и не произнесённые слова, выпуская вперёд молчание. Но оно не пустое, каким бывает молчание незнакомых людей, не неудобное, не мучительное, а приятное, наполненное чистой радостью и светом, надеждой и предвкушением. Оно законченное, но не так, когда стоит точка окончательного решения, а как картина, которую уже нарисовал в голове, но ещё не перенёс на холст.
- Нет, я её не помню, – Джин подняла руку Хэйвуда, с пальцами которой переплелись её пальцы, и прижалась щекой к тыльной стороне ладони, прикрывая глаза. Одним своим присутствием этот мужчина заключал её в кокон безопасности, успокаивал, отогревал, как подобранного на улице котёнка, возможно, даже сам того не осознавая. И она тянулась к нему, обещая быть другом, но желая большего. Желая настолько, что саму себя пугая этим, потому это шло вразрез со всем тем, во что Джин верила или во что хотела верить, что определила для себя конечным, твёрдым и непоколебимым знанием.
- Во дворе дома, где я жила в детстве, был рыжий кот бандитского вида. Другой бы просто там не выжил. Странно, что этот-то не сбежал. Соседка с первого этажа его подкармливала, и он ошивался под её окнами каждое утро в восьмом часу где-то. Мальчишки его били, кидали в него камни. У него было порвано ухо, а смотрел он на людей так, как будто презирает всех поголовно. Чаще всего он сидел нахохлившись в углу, шипел на тех, кто подходил слишком близко или издавал такой протяжный утробный звук, как вой, только рта не раскрывая. Он появился, когда мне было лет восемь, и тогда я его жутко боялась. Не знаю, наверное, мне казалось, что если он кинется, то может запросто меня закусать до смерти. Но однажды, Колин попытался поджечь на нём шерсть, пока один из его дружков держал кота. Кот вопил и извивался, но, хоть и был сильным и большим, не мог выбраться. Я боялась их обоих, но, наверное, прозвучит смешно, кота я уважала, а вот Колина – никогда. Знала, что получу, но всё равно полезла. Хотела кинуть камнем, но не нашла подходящего, поэтому пришлось импровизировать. Знаешь, что я сделала? Укусила его. Повисла на руке и вцепилась в неё зубами. По зубам и получила, ещё и язык прикусила, но кот смог вырваться. Взяла неожиданностью. Вряд ли бы мне это удалось, знай они, что я действительно полезу защищать его, – потёрлась о руку Флинна, улыбнувшись. – С того раза мы не то чтобы подружились, но кот стал приходить ко мне. Чаще просто сидел рядом, позволяя разок-другой погладить его между ушами, а иногда, редко, давал запустить пальцы в мех на его пузе. Он никогда не был беззащитным. Он никогда не был слабым. Но и ему хотелось ласки, – Джин с шумом выдохнула и замолчала, прислушиваясь. Этот рассказ был совсем не о коте, хотя и о нём тоже, как и об ощущениях, как и о победах и поражениях, о чувстве беззащитности, о правде и справедливости, о воспоминаниях, которые могут ранить, а могут радовать, смотря как их воспринимать. Помолчав какое-то время, она пошевелилась, пристроила затылок на плече у Хэйвуда, открывая глаза. Повернула голову, уткнулась носом в шею.
- Есть такие картины, которым обязательно нужно висеть на продуваемых террасах, потому что они нуждаются в свежем воздухе. Есть такие, - которым нужен солнечный свет, яркий и насыщенный. А есть такие, которым достаточно просто гвоздя в стене. Любая картина, фотография или другое изображение, способно меняться в зависимости от того, что мы от него хотим. И что мы на нём видим. Как картины у тебя в прихожей. Она для тебя существуют только номинально – две рамки, два пейзажа. Но если остановиться, посмотреть на них повнимательнее, ты увидишь разницу, а ещё красоту, тот восторг художника, который был у него при написании. Всё кажется гораздо проще, если ты позволяешь себе чувствовать, – Джин говорила о вещах, которые были основой её жизни, фундаментом, без которого привычное мировоззрение рассыпалось бы прахом, оставив после себя лишь пустоту обречённости, в которой нет места ни вере, ни надежде, ни любви, потому что всё давно выжжено ненавистью и злобой окружающего мира. Говорила, не столько для того, чтобы Флинн понял, сколько для того, чтобы заглянул и увидел всё то, что видит она. Делилась с ним тем хрупким миром, который создавала для себя сама, потому что никто другой никогда не хотел что-то для неё создать. Впускала его в этот мир, зная, что он не оставит в нём грязных следов, а будет бережным и тёплым, надёжным и ласковым, а ещё очень нежным.
- Пойдём спать, – переведя взгляд на яркие точки звёзд на небе, позвала Джин, понимая, что надышаться Хэйвудом, до конца удовлетворив возникшую потребность, ей не удастся. Кажется, он задремал, а, может, задремала она сама, по крайней мере, показалось, что за мгновения тишины время стремительно убежало вперёд. С кряхтением поднявшись, поправила покрывало на плечах и протянула Флинну руку, утягивая его в дом и дальше на кровать, чтобы снова устроиться на нём и позволить себе окончательно отпустить мысли, не боясь заснуть прямо на крыльце, чтобы с утра замёрзнуть, выставив на всеобщее обозрение то, что между ними произошло, то, что хотелось сберечь, сохранить только для них двоих, не отдавая никому.
- Спокойной ночи, – прошептала Джин его губы, наслаждаясь возможностью просто сделать это, поцеловать его тогда, когда ей захочется, ни о чём не думая.
Утро наступило внезапно, оставляя всю магию вечера позади. Солнечные лучи заскользили по лицу Джин, работая не хуже будильника. Она попыталась повернуться на другой бок, и чуть не свалилась с края кровати, на котором почти висела. Вся левая сторона стонала и ныла, жалуясь на то, что её напрочь отлежали. Фиксируя собственные ощущения, открыла глаза, упершись взглядом в виновника своих страданий. И улыбнулась. Ей это не приснилось. Он ей не приснился. Некоторое время просто смотрела на Флинна. Наверное, во сне все кажутся моложе и беззащитнее, по крайней мере, для Хэйвуда это точно было правдой. Хотелось дотронуться до него. Привычно прочертить пальцами линии лица, собрать на кончики пальцев невидимые отпечатки его губ, уткнуться носом между шеей и плечом. Но ещё больше хотелось другого.
Стараясь не разбудить его, Джин медленно села, поморщившись, когда в руку и бок впились иголки, пытаясь вернуть частям тела подвижность. Сжала и разжала кулак, прикусила губу. А, дождавшись, когда эффект от долгого лежания в одной позе пройдёт, выдвинула ящик тумбочки, достав оттуда блокнот и карандаш, один из десятка карандашей, которые приходилось точить и точить, потому что тупились они очень быстро. Найдя чистый лист, пристроила блокнот на согнутом колене и стала наносить лёгкие штрихи, то и дело бросая взгляды на Флинна. Однажды она уже рисовала его спящего. Но тогда был вечер, тускло светил торшер, и между ними всё было иначе, по-другому, совсем не так, как теперь. Хотя она по-прежнему избегала попыток дать название этому «теперь».

Отредактировано Ginevra James (15.01.2018 21:36:46)

+2

54

Последние двадцать четыре часа напоминали серию пробуждений с разными интервалами и длительностью, возможно, потому что вспоминались урывками, но, скорее всего, исключительно по ощущениям. В какой-то момент Хэйвуд боролся с собой, отстаивая собственные желания, в кои-то веки взявшие верх над разумом, а в следующий – плыл по течению, продолжая собственную философию ничего не ожидать от жизни, чтобы потом лишний раз не раздражаться, если события станут развиваться по не самому лучшему варианту. Хотя сам Флинн такой подход философией не считал, и в глубине души понимал, что на самом деле каждый раз всё-таки ждёт, только вот худшего. Он не вспомнил, с какого момента в его жизнь вошёл этот скрытый, почти незаметный на общем фоне пессимизм. Не стоило считать поворотным моментом именно аварию или любое другое происшествие, оставшееся в памяти глубокой зарубкой. Скорее, мировоззрение менялось постепенно, и угрюмость нарастала на характер плавно стой за слоем. И последний день вышел как раз из тех, в которые хочется расправить плечи, рассказать самому себе о новых началах и оставить прошлое в прошлом. Наверно, такие дни случаются практически у каждого и практически у каждого же в итоге сходят на "нет". Хэйвуд пока не определился, станет ли исключением, потому что последнее его пробуждение только-только начиналось, отодвигая в сторону обрывки прошедшего дня, скомканные и вылепленные заново в виде прерывистых сновидений, не имеющих ни начала, ни логического завершения. Он смотрел их, как дети смотрят обрывки мультфильмов на экранах телевизоров в магазинах цифровой техники: без звука, без линии повествования, но всё равно с интересом. Его мозг, привыкший анализировать и раскладывать все данные по полкам, перерабатывал последнюю информацию, позволяя постепенно входить в новую роль, словно в холодную воду, опасаясь прыгнуть с разбега.
Джиневра прыгнула бы не задумываясь. Прозвучавшее в голове имя, мгновенно вызвавшее в сознании образ мелкой, перешло в полусонную улыбку, когда Флинн всё-таки открыл глаза. Полусогнутая правая нога затекла, но с привычкой спать где попало Хэйвуд этого даже не заметил, привычно напрягая мышцы, чтобы разогнать кровь. А в остальном на кровати чувствовалось куда просторнее, чем по идее должно было быть. Прищурившись, он прошёлся взглядом по комнате, не спеша смотреть на край матраса, который проминался под весом мелкой, оставляя её себе на потом. Солнце встало не особенно давно, отчего по полу до сих пор ползли тени, перекрывая нижнюю часть расставленных у стены картин. Его собственное лицо, выписанное Джиневрой по памяти, как будто разделялось на две половины, тёмную и светлую, и узнать себя получилось не сразу. Потому, что мелкая смотрела на него другими глазами, совершенно не так, как сам Хэйвуд смотрел на себя в зеркало, и разница была заметна. Она что-то говорила вчера об этом, но Флинн, как и всегда, по большей части её не понимал, слушая голос и только стараясь вникнуть. Как правило, потом её слова приходили с его собственными мыслями к общему знаменателю, и каждый раз всё ещё становился для Флинна сюрпризом. Джиневра рассказывала ему про картины в прихожей, о которых он и думать забыл, и о том, как изображение способно меняться в зависимости от смотрящего и его мироощущения. Это напоминало Хэйвуду группу гипотез о сознании наблюдателя, а физика всегда для него была ближе, разве что раньше он не предполагал, что через её призму можно рассматривать и искусство. Может быть, Джиневра и видела красоту и восторг, а которых говорила, но сам Хэйвуд в разделённой светом пополам картине видел только её саму.
В любом случае, сейчас он не стал бы ей говорить, что её мысль всё-таки дошла до его сознания, спустя шесть часов сна. Это выглядело непрезентабельно, если не сказать глупо. В интерпретации Джиневры позволять себе чувствовать становилось состоянием естественным как дыхание, а для Хэйвуда это всё ещё оставалось чем-то, требующим сознательного усилия, больше похожего на разрешение, данное самому себе. Ни он сам, ни кто бы то ни было другой не назвал бы Флинна безэмоциональным, просто яркость его эмоций всегда отличалась приглушённостью цветов и спокойной палитрой. Наверно, такое сравнение Джиневре могло бы понравиться. И это становилось ещё одной причиной для улыбки.
Он всё-таки добрался взглядом до сидящей на краю кровати мелкой, и теперь разглядывал её так же молча и внимательно, как это делала она сама. Флинн не двигался с места, даже не закинул руки за голову, чтобы стало удобнее, просто изучал черты лица Джиневры. Пусть он и не умел отображать на бумаге собственное видение, но, определённо, принимал мелкую тоже совсем не так, как она сама смотрела на себя. В каждом своём рассказе она как будто составляла свой собственный словесный портрет, акцентируя внимание на тех вещах, которых Хэйвуд бы не заметил вовсе, и в упор не видя то, что бросалось в глаза ему. Всё-таки не выдержав, он вытащил руку из-под покрывала и протянул ладонь вперёд, осторожно помял бедро Джиневры и её бок, чувствуя через тонкую ткань футболки живое тепло тела и его упругую мягкость, как будто проверил, не пройдут ли пальцы сквозь него.
– Эти следы на шее тоже нарисовала? – сдерживая ползущие вверх уголки губ, поинтересовался он, заодно вспоминая расставленные в хаотичном порядке по коже засосы, которые ворот рубашки абсолютно не прикрывал, что для него если не становилось катастрофой, то заставляло взглянуть на себя под новым углом. Нельзя сказать, чтобы Хэйвуд в бытность свою студентом ни разу не просыпался в чужих кроватях, однако какого-то конкретного случая вспомнить не мог, а теперь сам себе представлялся давно выросшим из подобных приключений. А теперь, как сказал бы Скай, женщины в его дверь стучались в большинстве случаев или с соседскими просьбами, или чтобы поговорить о господе. 
Лучше было бы спросить, в котором часу обещала вернуться соседка, ибо превращать ситуацию в совсем уж хрестоматийную совершенно не хотелось, но особенных переживаний Хэйвуд, как ни странно, не испытывал. Поднявшись на руках вверх, он уселся на кровати и потянулся к тумбочке, чтобы взглянуть на экран телефона, проверяя время. – Ещё и семи нет…
Такая рань ни к чему не обязывала, если бы они с мелкой сейчас находились дома в его комнате, но статус гостя вводил свои ограничения. В данном случае – временные. Флинн не хотел напирать, даже прокручивал в голове достаточно приличную и приемлемую мысль найти эластичную повязку, надеть протез и ретироваться в душ, чтобы проверить свою одежду, но Джиневра рисовала его не с другого конца комнаты, а с расстояния прямой доступности, чем ему совсем не помогала. Он потрогал её бок ещё раз, затем подумал о щетине на своих щеках, но всё-таки потянул мелкую к себе.

+1

55

Джин не сразу заметила, что Хэйвуд проснулся и скользит взглядом по комнате. Она увлечённо выписывала черты его лица, жалея, что блокнот такой маленький, и Флинн целиком не вмещается на лист, а потому мечтая добраться до каждой части его тела, чтобы запечатлеть её отдельно и крупным планом, предварительно детально рассмотрев и, конечно же, потрогав со всех сторон. Контуры его спящего лица выходили привычными, Джин знала эти линии наизусть, не слукавив, когда говорила, что даже ослепнув, смогла бы повторить. Слишком часто за последние недели она повторяла эти штрихи и линии, поворачивая их под разными углами, придавая различные выражения, но испытывая почти непреодолимое желание рисовать именно его. Она скучала по Хэйвуду сильнее, чем готова была признаться даже самой себе.
- Эй, – встретившись с ним взглядом, протянула Джин, - По моей задумке, ты должен был проснуться, когда я перейду на изображение других интересных мест на твоём теле, а я даже лицо не успела закончить, – и рассмеялась, не столько от того, что сказала, сколько от той радости, солнечной и тёплой, которая подняла голову, стоило Флинну прикоснуться к ней. – Да, могу ещё пририсовать, – соглашаясь с предположением, кивнула, откладывая блокнот на край тумбочки, прежде чем потянуться к устроившемуся на подушках Хэйвуду, с готовностью откликаясь на его движение. Прикоснулась к его губам своими, тут же приоткрывая их и пускаясь в исследование рта языком так, будто прошло гораздо больше, чем пара часов с тех пор, как они целовали друг друга. Зажмурилась от удовольствие, обхватывая голову мужчины ладонями, запуская пальцы в волосы, чтобы ерошить короткие колючие волоски на задней стороне шеи и длинные, мягкие – на затылке. Крепче прижиматься. Было что-то странное и неописуемо удивительное в том, чтобы с удовольствием смешивать своё дыхание с его, ощущать на своём языке его слюну и наслаждаться этим. Пальцы съехали на щёки Флинна, колясь о щетину, и от этих действий, умножая ощущения, вниз от запястий к локтям побежал ток.
Джин выдохнула открывая глаза. Впервые за целое мгновение услышав, каким тяжёлым и частым стало её дыхание. Ей нравилось быть с Хэйвудом ближе, чем с кем бы то ни было, гораздо больше, чем делать что-то другое. Нравилось касаться его, целовать, наблюдать, как постепенно темнеют его глаза, когда желание нарастает. Нравилось, как он пахнет, как прикасается к ней, как отзывается её тело, точно было создано специально для этих больших ладоней. Нравилось, как он ощущается внутри. Между ног саднило, но это казалось такой незначительно мелочью, неспособной встать на пути желания, уже начавшего пробуждаться снова, как будто они не прикасались к друг другу дни и недели.
- Для симметрии можно было бы пририсовать вот тут парочку, – Джин облизнула губы, пальцами одной руки очерчивая алеющие на коже Хэйвуда отметины, а пальцами другой – указывая на свободное местечко, о котором говорила. Наклонила голову прикасаясь губами к засосам, легко, почти невесомо, обводя их языком, оставляя влажные следы. – Или вот здесь, – выдохнула, спускаясь по шее Флинна к груди и прикусывая кожу, осторожно, но ощутимо. Сидеть рядом с ним в какой-то момент показалось особенно неудобно, и Джин пребросила ногу через его бёдра, устраиваясь сверху, сдвигая в сторону покрывало и оказываясь почти вровень с лицом Хэйвуда.
- По понедельникам занятия начинаются с двух часов. До этого времени факультативы или самостоятельные занятия, - она прикасалась к нему безостановочно, лаская кожу, потирая её, колясь об волоски, приглаживая, взъерошивая, лаская, надавливая, и получая от этого ни с чем не сравнимые по уровню приятности ощущения. – Никогда бы не подумала, что это может быть настолько приятно, – трогать Флинна ей нравилось и раньше, но сейчас это переходило все известные границы, трансформируясь в жажду, которую Джин до этого момента не знала. Яркую и острую, требовательную, от которой пальцы принимались зудеть сильнее, чем прежде. На его теле было столько мест, которые она ещё не успела изучить, с которыми не успела познакомить свой язык и подушечки пальцев, что одной мысли о них перехватывало дыхание. Первыми в череде таких оказали бледные, небольшие соски с розоватыми ореолами, не такие заметные, как у неё самой, но заслужившие пристальное внимание, напрягшиеся под её губами. Джин прихватывала их, иногда бросая взгляды на лицо Хэйвуда, проверяя его реакцию, прежде чем двинуться дальше, - к впадинке пупка, к тёмной дорожке, ведущей от него вниз. Погладить едва ощутимо, переполняясь нежностью и жаром, зная, что Флинн не оттолкнёт, а оттого становясь более откровенной в своих действиях, более раскованной.
- Как тебе спалось? – снова потянувшись к его губам, спросила Джин, - На твоей кровати было бы удобнее, да? А я всё никак не могла понять, зачем тебе такая большая кровать, – тягучий и сладкий, медленный поцелуй, от которого внутри что-то замирало, а вниз по позвоночнику бежали горячие искры. Не хотелось думать, что Флинн приводил в свою кровать других женщин. Могло ли быть иначе, он же мужчина? Этим можно было объяснить многое. По крайней мере, так делали почти все её знакомые, когда их мужья или парни изменяли, били или принуждали к сексу. Джин не хотела ничего этим объяснять. Хэйвуд был мужчиной. Но совсем не таким, к которым привыкла. Совершенно особенным, из другого мира, того, в который вход таким, как она, был запрещён. И его отношение к ней, прослеживающееся в каждом движении, каждом действии, было другим, полным чего-то больше, чем просто страсть. От этого только сильнее хотелось, чтобы он снова и снова прикасался к ней, оставляя невидимые следы на её коже.

+2

56

http://s7.uploads.ru/yCTD8.png
За сутки невозможным казалось настолько сильно измениться, поглупеть, если уж быть абсолютно точным, потому что именно так Хэйвуд относился к людям, улыбающимся беспричинно. По крайней мере, у него причины улыбаться были, а это немного успокаивало и притормаживало его обычные мысли. Чересчур позитивные люди его несколько пугали, ибо находились за гранью понимания. Либо они в чём-то обманывали себя, либо остальных – к такому мнению Флинн склонялся, причём не безосновательно. В том, что в данный момент происходило между ним и Джиневрой не хотелось ни видеть, ни чувствовать ни лжи, ни недоговорённостей, и Хэйвуд с этим отлично справлялся. Его мысли крутились вокруг слишком раннего времени, вокруг внешнего вида мелкой, её нерасчесанных волос, с утра, а иногда и в течение дня напоминающих лёгкое соломенное гнездо. Вокруг выражения её лица, уже не сонного, но по-утреннему мягкого. Вокруг возможности прикоснуться к ней, разглядывая, как меняется от касаний её улыбка. Достаточное количество мыслей, чтобы заполнить голову полностью и до отказа, возвращая Флинна в исходную точку своего желания улыбаться. Он прекрасно понимал, что подобные эмоции сиюминутны и конечны, и через какое-то время между его бровей снова заляжет складка. По итогу мир не поменялся, да и он сам не слишком изменился за двадцать четыре часа, однако в этом Хэйвуд и видел самую основную свою удачу. Я такой же, как и вчера, как и позавчера. Как неделю назад. Вряд ли мелкая поняла бы его, скажи он об этом вслух, всё-таки слишком по-разному они мыслили, а потому пришлось бы объяснять, натужно подбирая слова, так как выражать не мысли, а чувства он не привык. Для самого Хэйвуда суть открывалась во всей своей элементарной простоте – к мелкой он относился так, как относился в данную минуту, уже очень давно, и очень плавно к этому отношению перейдя. Граница размывалась по градиенту. Но она бы поняла. Потому что принимала его таким, какой он есть, без давления и нажимов, без препарирования его психики на составляющие части, без вымученных диалогов, как в театре с Элис. И Хэйвуд знал это, пусть поверил далеко не сразу.
– Не надоело это лицо рисовать? – спросил он, скорее польщённый, чем недовольный её желанием писать его портреты. При взгляде в её альбом для набросков Флинн испытывал чересчур сложные для анализа эмоции с самого первого раза, когда в квартире антиквара разглядывал свои собственные глаза, перенесённые в карандашный рисунок, страница за страницей. Он и не разбирался тогда, сразу начав действовать, оставив размышления на потом. Просто до конца не понимал, когда именно это «потом» наступит. Видимо, сейчас. Да, оно наступало сейчас. – По крайней мере, здесь и здесь их не будет заметно под рубашкой, – хмыкнул он достаточно хрипло, наблюдая за мелкой, спускающейся со своими поцелуями ниже. Она просто таки обожала играть с огнём, хотя с момента между сном и явью, едва-едва успев открыть глаза и заметить на краю постели Джиневру, он её уже хотел. А теперь, когда она отодвинула покрывало в сторону, не имел возможности это желание скрыть, да и не понимал, зачем вообще его скрывать. И желание подталкивало не останавливать мелкую, задерживать дыхание и наблюдать, как далеко она может зайти. В груди закололо от недостатка кислорода, когда Джиневра подобралась вплотную к резинке на его боксёрах. С шумом втянув в себя порцию воздуха, Хэйвуд прижал мелкую к себе.
– Приятно ходить на занятия к двум часам? – поинтересовался он в ответ на её слова, смысл которых доходил до него как будто сквозь вату. Губы Джиневры покраснели, снова напоминая спелую вишню, и оторваться от них не представлялось возможным. Только спустя какое-то время он разделил две её фразы на абсолютно самостоятельные, но всё равно не до конца был уверен, к чему именно она это сказала. Хэйвуд её как будто бы не знал, а потому обхватил ладонями уже порозовевшие щеки и пригляделся внимательно, чтобы, наконец, познакомиться с этой новой утренней Джиневрой. Откровенной, заигрывающей, даже соблазняющей и ничего не стыдящейся. А пока не ещё не познакомился окончательно, терялся в догадках, чего она хочет: просто поцеловать... Или не просто, и не только поцеловать. Разговоры про его кровать, в которой он оказывался рядом с мелкой не раз и даже не два, как раз из-за этого выглядели не так уж однозначно, и сбивали с толку, уводя все мысли от того пути, по которому они шли первоначально. Флинн прекрасно помнил о её вчерашней скованности, о будто бы деревянных движениях, что делало её неприкосновенной автоматически, дабы не причинить лишней боли. Теперь приходилось себе об этом повторить лишний раз, в прочем, без особого толку. Он честно старался думать о другом: о поездке в Ашвилл; о разговорах, пусть в них он и не был силён; о времени вместе с мелкой просто рядом с ней, как он проводил его раньше и всё-таки чуть по-другому. Не важно где, это совершенно не играло роли, пусть бы они вместе сходили на рынок или в обычный супермаркет. Пусть бы вообще никуда не пошли, просидев в машине или так же на порожках веранды.
– Джин, – воздух закончился на первом слоге, к тому же мелкая снова это делала. Надвигалась на него, как стихийное бедствие. Брала всё в свои руки, пока он блуждал в собственной джентльменстве, которого раньше в нём не особенно-то и набиралось, отчего сейчас оно казалось странным атавизмом. Но Хэйвуд увидел в мелкой достаточно, чтобы отпустить её щеки и забраться пальцами в спутанные светлые волосы, пока отвечал на её поцелуй, не такой быстрый и жадный как вчерашние, но настолько же глубокий. Занятия же начинаются только с двух. Сейчас Хэйвуд это отчётливо услышал в нужном контексте. – Твоя соседка… – и всё же о чём-то вполне практичном он до сих пор помнил, иначе это был бы уже не Флинн. Он вроде как произнёс последнюю фразу вопросительно, однако руками уже спускался до нижнего края футболки мелкой, чтобы потянуть его вверх, освобождая её кожу для прикосновений. Ямочки на её пояснице прямо-таки будоражили его воображение, особенно когда он их не видел, но чувствовал под пальцами. Зато тонкие ключицы Хэйвуд теперь видел, мог коснуться их ладонями, но предпочёл провести губами, спускаясь ниже, как пару минут делала Джиневра, разве что задерживался чуть дольше, обхватывая ртом её маленькую грудь. Наверно, стоило притормозить, хотя бы дождаться, что мелкая скажет на счёт Келли, но думать об этом следовало чуть раньше. До того, как он обхватил ладонями мелкую за ягодицы, подвигав её на себе, отчего выдох вышел долгим и хриплым.

+1

57

- Я всё ещё нравлюсь тебе, так же, как вчера? – наверное, глупо задавать такие вопросы, не просто находясь в кровати с мужчиной, а уже бессовестно сидя на нём, откровенно касаясь его и не имея ни малейшего желания останавливаться. Наверное, так и есть. Но не спросить Джин не могла, это жгло её изнутри. Вчера она призналась, что боится ему не понравится, и только Вселенной известно, чего это ей стоило. Хэйвуд показал ей, как мужчина может любить женщину, и теперь хотелось получить ответ в любой доступной форме, пусть даже слов в нём не наберётся вовсе.
Флинн был тёплым. Его поступки, действия, слова и прикосновения, - они стали наполнять Джин теплом, как только она перестала искать в них подвох, раз за разом задавая Хэйвуду один и тот же вопрос: «Чего мне это будет стоить?». Простой ответ: «Ничего», - очень долго не укладывался в её голове. Так желающая найти в этом мире что-то волшебное, настоящее, бесценное, она верила, что заметит это сразу, но на деле смогла разглядеть только после того, как больше узнала о Флинне, прожив в его доме не дни, а недели, наполненные не только тревогой и негативными переживаниями, но и моментами, которые хочется навсегда сохранить в памяти.
Только покачала головой, в ответ на вопрос о том, не надоело ли ей рисовать его лицо. Хотелось сказать, что этого никогда не случится, но горло сдавило, перехватывая дыхание. Джин испугалась этого «никогда», прямого доказательства того, что уже слишком многого хочет от Хэйвуда, а он ничего ей не предлагал, и не обещал. И, как часто бывало с ней, она запретила себе думать о них в будущем времени, забирая себе только это настоящее, в котором его запах становился и её тоже, а её дыхание, переходило в его.
- Зато не придётся рассказывать, как ты провёл выходные, – обведя кончиками пальцев отметины на шее Флинна, довольно улыбнулась Джин. Эти следы, оставленные её ртом на его коже, отчего-то вызывали у неё радость, такую, какой она никогда раньше не испытывала, - откровенно собственническую. Здесь и сейчас этот мужчина принадлежит ей, и не важно, что будет, когда они покинут эту комнату. У неё ещё будет время разобраться со всем остальным, а сейчас есть дела поинтереснее и поважнее. Как, например, оставить на плече Хэйвуда ещё один след, отстраниться, слегка подуть на него, провести пальцем, сохраняя в памяти.
- Может быть, я не хочу, чтобы ты их прятал, – пошутила Джин, заглядывая Флинну в глаза, и сама не уверенная в том, насколько много шутки в этой шутке. Пусть он сам решает. А она пока будет целовать его медленно, глубоко и сладко, наслаждаясь ощущением языка во рту, прикусывая губы, и чувствуя, как тело наливается жаром, а желание постепенно выходит из-под контроля, становясь всё более отчётливым, невыносимым.
Джин подняла руки, помогая Хэйвуду снять с себя футболку, и застонала, почти жалобно в его приоткрытый рот, пытаясь сообразить, как избавить их обоих от белья при этом, не размыкая объятий. Он назвал её по имени, так, как делал всего второй или третий раз на её памяти, - сладко, на выдохе, как будто дыхание закончилось раньше, чем ему полагалось. От этого по рукам побежали мурашки, а по позвоночнику – холодный ток. «Джин», - как будто его желание к ней так сильно, что выговорить привычное ему «Джиневра», не хватает сил.
- У неё факультативы с утра, – с трудом сфокусировавшись на заданном вопросе, Джин некоторое время не могла понять, о чём Флинн её спрашивает и причем здесь Келли. Им она здесь точно не пригодилась бы, по крайней мере сейчас, когда от касаний его рта к ней, в голове не остаётся ни одной связной мысли, когда её пальцы, продолжая очерчивать, гладить, трогать Хэйвуда, спускаются по боку к резинке трусов, а потом и ниже, сперва осторожно прикасаясь, а потом сжимаясь вокруг прямого доказательства его желания. Джин застонала, прикусывая губу и глядя на него из-под ресниц.
- Надо… снять, – медленно, сквозь прерывистое дыхание, подбирая слова, кивнула она, подцепив пальцем резинку его боксеров и чуть оттянув в сторону. – Срочно, – пришлось сместиться в сторону, освобождая ноги Хэйвуда. Другого способа избавиться от белья Джин так и не придумала. Торопливо раздевшись и больше мешая, чем помогая в этом процессе Флинну, она вернулась на занимаемое до этого место, чтобы спустить ладонь между их телами, прикоснуться к Хэйвуду раскрытой ладонь, поглаживая, наслаждаясь нежностью тонкой кожи.
Взгляд скользнул по тумбочке, на которой остался последний из презентованных соседкой квадратиков  в серебристой обёртке. Джин почти забыла о нём, настолько полагаясь на Хэйвуда, что позволила себе расслабиться, отпустить контроль, который ещё оставался. Потянулась, подцепляя пальцами, и, показав Флинну, попросила:
- Покажи мне, – ей хотелось увидеть, как это происходит, как хотелось увидеть и потрогать множество вещей в этом мире. Смущения не было, только любопытство, смешанное с лёгкой спешкой, с желание оказаться ещё ближе.

+2


Вы здесь » Manhattan » Флэшбэки / флэшфорварды » Sorry, I need time ‡флеш