https://forumstatic.ru/files/000f/13/9c/62080.css
https://forumstatic.ru/files/0014/13/66/96052.css
https://forumstatic.ru/files/0014/13/66/22742.css

Manhattan

Объявление

Новости Манхэттена
Лучший пост
Добро пожаловать!



Ролевая посвящена необыкновенному острову. Какой он, Манхэттен? Решать каждому из вас.

Рейтинг: NC-21, система: эпизодическая.

Игра в режиме реального времени.

Установлено 4 обложек.

Администрация
Рекомендуем
Активисты
Время и погода
Люк · Маргарет

На Манхэттене: сентябрь 2020 года.

Температура от +16°C до +25°C.


Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Manhattan » Реальная жизнь » blooming in dark places


blooming in dark places

Сообщений 1 страница 19 из 19

1

https://imgur.com/FTD0Ovn.gif https://imgur.com/j90CAZP.gif


Philip Anderson & Jannie Sallivan
january 2019
NEW YORK-PRESBYTERIAN HOSPITAL

+1

2

Кажется, он все еще может чувствовать неловкость: в кончиках пальцев, затянутых в латекс; в мочках ушей, всегда едва заметно краснеющих от стыда; легким зудом под ребрами — казалось бы взрослый, серьезный врач. Казалось бы не должен чувствовать себя подростком, которого поймал отец девушки, чью руку держал, провожая до дома, а теперь пристально смотрит.

Филипп знает, что не сделал ничего предосудительного — напротив был предельно аккуратен, помнил о клятве пресловутому Гиппократу (интересно, ему ли не плевать на то, что говорят сотни миллионов врачей по всему миру? интересно, он следит за исполнением и карает тех, кто пренебрегает ею?), однако что-то внутри корчится и ежится под взглядом собственного психотерапевта.

Мэттью Салливан знает о нем слишком много (возможно больше, чем он знает о себе сам — чем понял о себе сам по окончанию их сеансов, на коих в свое время так настаивала сестра). Это нормального для лечащего врача, но совершенно излишне для старшего брата девушки, явно страдающей от какого-то психического расстройства, с которой случай свел его в крайне экстремальной ситуации. Он пытается все объяснить, использует медицинские термины, настраивает себя на рабочий лад — таким тоном обсуждает с родственниками пациентов их состояние — и даже смотрит в глаза. Только внутри все еще что-то скребется. Ситуацию с собственной футболкой, оставшейся зажатой в хрупких ледяных пальчиках не комментирует — доктор Салливан не идиот, он сам сможет разобраться в хитросплетениях решений, принимаемых его сестрой. Ему можно довериться и доверить дальнейшее благополучие Джэйн / будто есть другой вариант / будто сам Андерсон имеет хоть какое-то право лезть не в свое дело / будто ему должно быть не наплевать (хороший врач тот, которому наплевать, или которому всегда и все важно? где граница?).

Доля врача — выдавать рекомендации.
Дело пациента — им не следовать.

Филипп на всякий случай, чисто на автоматизме, напоминает о необходимости постельного режима и смены повязки, понимая, что вряд ли стоит пытаться уговорить посещать врачей и наблюдаться, прежде чем уйти. Это его долг (как ему кажется), даже если никто об этом не просит, даже если фактически он не на дежурстве, не является лечащим врачом мисс Салливан и в принципе н и к т о, кроме случайного прохожего, оказавшегося небезразличным к чужому состоянии и судьбе.

На улице пахнет гарью, хоть магазин и потушили. Это напоминает о Сирии: там часто горели здания после взрывов и авиационных бомбежок. Еще чаще к гари примешивался сладковатый запах паленой человеческой плоти. Воспоминания болезненны в той же мере, в какой приятны той легкой горчащей ностальгией осознания, что так, как раньше, не будет никогда (быть может, это к лучшему в конце концов?).

Он так и остается без долгожданного пива в этот вечер. Это расстраивает сильнее, чем мысли о том, что он мог умереть, неудачно попав под траекторию выстрела — когда-то мысль о том, что можно умереть в любую минуту, въедливой краской для татуировок въелась под кожу где-то в районе скандинавских рун на руке (в честь погибших коллег).

Задетая пулей рука практически не болит: иногда неприятно колется, точно напоминая о том, что еще существует — исключительно из вредности, пожалуй. Он прилежно льет антисептик, накладывает мазь и приклеивает пластырем марлевый квадратик, чей нижний край выглядывает из-под нижнего края рукава новой футболки, чтобы после совершенно забегаться на очередном дежурстве и забыть о полученной царапине.

Работа всегда его спасает — не дает зацикливаться мыслям на негативе дискомфорта, очищает разум, как выметают паутину метлой из углов. Где-то между зашиванием глубоко пореза и разборками с открытым множественным переломом ему думается о том, стало ли Джэнни лучше? тревожат ли ее кошмары? помог ли ей брат?

избавилась ли она от его футболки, как от ненужного мусора?

И не знает, какой ответ его бы устроил — ответить сходу не получается.
Медсестра и не дает такой возможности, вызывая встречать подъезжающую скорую с каким-то парнем, неудачно прокатившимся на велосипеде.

Работа и правда его спасает.

+1

3

Мольбы её всегда остаются без ответа. Просьбы о пощаде, просьбы остаться, просьбы не душить опекой, просьбы поверить. Брат не услышит. Бог не придёт.
Она зарастает колючей живой изгородью, покрывается кроваво красными цветами. Закрывает глаза. Говорит, что устала, а ей снова тычут чертовым чаем. Шепчет, что просто хотела вина. А ей говорят: тише, родная, я рядом.
Со стороны она рыдает навзрыд, уткнувшись в комок футболки. Безутешная вдова бракованной жизни и того, кто жив, но уже не придет. Нелюбимая дочь ушедшего отца, всю свою жизнь пытавшаяся быть нужной маме. Поломанный механизм.
Внутри она закрывает глаза и прижимается голой спиной к шипам. Медленно но решительно. Вздрагивает и замирает каждый раз, когда кожа поддаётся и пускает острое внутрь ещё на несколько миллиметров. Снаружи это выглядит как всхлипы.
Она не помнит, как уснула. Наверное, брат накормил её таблетками, как несмышленого котёнка. Она не помнит снов и боли. Как будто просто моргнула и очутилась одна. Со свежей повязкой и запиской. Мэтт обещает приехать как можно скорее, но не может отменить работу. Завтрак на столе. Очень просит принять таблетки. Оставил обезболивающие на всякий случай. Все вещи постирал. Любит и просит позвонить как проснётся.
Она цепляется глазами за стирку. Просыпается резко, как будто уходит под лёд ранней весной. Не хватает воздуха даже на короткий вздох. Она вскакивает и не замечает резкой боли. В её руках пустота. В её комнате не осталось запаха. О вчерашнем дне напоминают только чистые вещи ровной стопкой на комоде. И выступающая на передний план пульсирующая боль в бедре.
Плевать на бедро. Она встаёт, пошатывается, вцепляется в комод. Скидывает вещи на пол по одной, находит футболку. Ту самую, что променяла на обещание лежать. Ту самую, что могла утешить и успокоить, пережить этот день, а может и несколько следующих. Теперь она пахнет только прачечной. Отстираная. Свежая. Почти как новая.
Она стекает на пол, волоча больную ногу впереди. Бессмысленно перебирает вещи ещё раз. И ещё раз. Он не мог так поступить. Он не специально. Так не бывает.
В глазах снова слёзы. В спине снова шипы. Она запрокидывает голову и с силой бьётся затылком о ящики комода. Легче не становится. Только горче. Потолок растекается бензиновыми разводами и плывёт весенними быстрыми облаками. Она нашаривает кусок бумаги и пытается в несколько штрихов поймать ускользнувший уже образ. Потерянный навсегда. Выстиранный из памяти. Остаётся только ощущение. Тепла и опоры. Доверия с первого слова.
Не дай ему уйти. Мэтт, не выгоняй его.
Несколько десятков минут один на один со своим одиночеством. Она избегает смотреть на повязку. Избегает смотреть на футболку. Вообще избегает смотреть. Пока невыносим не становится обжигающий пульс на бедре.
Кухня, обезболивающие. Не притрагивается ни к завтраку, ни к нормотимикам. Ничейная, никчемная, гонимая неназванным ветром. Дырявая, в саже и пепле. Умывается, суёт голову под кран. Так становится чуточку легче. Нога постепенно проходит, пока лежит, облокотившись на край раковины. Пока вода стекает по лицу и шее. Пока в нос не ударяет запах больницы. Пока не отшатывается, не выпрямляется резко. Решение, принятое давно, оформляется теперь в конкретную мысль. Встать и идти. Вернуть чистую футболку. Закрыть главу. Убедиться, что придумала себе лишнего слишком много. Что сама от себя опять болеет.
Она ковыляет в комнату, оставляя мокрый след за собой. Кое как вытирает волосы чем-то первым попавшимся под руку. Пытается натянуть джинсы на повязку, но морщится от боли. Приходится надевать платье. Просторное, вязаное, до середины икры. Наверное, такой кокон даже лучше. Куртка, ботинки, щелчок замка. Только в лифте она понимает, что не знает толком, куда ехать. Не знает, как искать. В голове в разфокусе мутнеет название больницы. Но точно ли он там работает? Или просто знает медсестёр и врачей. Плевать. Надо с чего-то начать.
Она осознаёт себя полностью, только оказавшись перед главным входом с зажатой в руке футболкой. От ветра по влажным волосам бежит озноб. Нога снова разболелась и почти невозможно стоять. Но впереди запах лекарств, белые халаты, чистые стены. Впереди дорога без возврата. Её могут не выпустить. Она может не вернуться.
- Мисс, вам помочь? Пойдёмте в тепло, простынете. - медсестра внимательно осматривает её с ног до головы. Мокрые волосы, чуть опухшие от слёз глаза, шаткую, неуверенную фигуру. Почти насильно хватает под руку, помогает подняться по ступеням.
Ловушка захлопнулась. Попалась.
Её ведут в приёмное отделение. Оставляют на милость медсестёр на пункте. Она теребит несчастную футболку и не может ни на чём сосредоточиться.
Что ей нужно? Помощь? Что случилось?
От этих вопросов начинает колотиться сердце. Вдох выдох. Джэйн, ты справишься.
- Мне нужен врач, - о да неужели? А почему не пекарь или слесарь? - Его зовут Филипп. Фамилия? Я не знаю. Высокий. Светловолосый. - ты знаешь, сколько здесь работает людей? Сколько из них Филов? Глупая маленькая Джэнни. Иголку в стоге сена потеряла и ревёт.
- Мне нужно его увидеть. Кое-что передать. Пожалуйста, - ну тогда стой здесь и лови каждого встречного в надежде наткнуться на того самого. Смешная. Брось футболку и беги.
- Он привез меня вчера вечером с пулевым ранением в ногу.
В точку! Самое подробное описание. Тут и без тебя дел по горло. Свали уже откуда явилась.
- Мистер Андерсон! Ваша пациентка? Заберите её, мешает работать.
Она оборачивается вслед за криком. И впивается пальцами в стойку, чтобы не упасть. Мокрые холодные волосы отрезвляюще скользят по шее. Наверное, только благодаря ознобу она ещё на ногах.
Она видит лишь скопище белых халатов. И тысячи глаз, уставившихся на неё в упор. Мешает работать. Мешает. Всем. Всегда. Лишняя. Бесполезная. Прочь отсюда!
- Спасибо, это не он. Я лучше пойду. Извините.
Она отдирает руку от стойки и неуверенно хромает в сторону. Волочет саднящую ногу, почти неспособная ни наступить, ни хотя бы поднять её. Пытается понять, где здесь выход. Откуда пришла. Куда теперь бежать. Как бежать - это совсем не важно. Нужно просто срочно уйти.
Она впивается в футболку, стискивает зубы. В глазах ритмично темнее от боли. Очередное идиотское решение импульсивной взбалмошной девчонки.
Теперь на неё точно смотрят уже все присутствующие. Она резко опускается на кресло для ожидания и утыкается лицом в футболку. Когда-то даже свежепостиранную. Но от сжимающих её пальцев она не вернёт своей успокоительной силы. Но главное - темнота. Она никого не видит, значит никого нет. Никто её не заметит. Просто идите дальше, дайте ей пару минут и она совсем исчезнет.
Проходит пара секунд. Она ощущает перед собой чье-то присутствие. Сжимается и крепче стискивает ткань.
- Две минуты. Дайте, пожалуйста пару минут и я уйду. Простите. - слышат её, наверное, только ладони. Но она надеется и верит в это защитное заклятие. Пожалуйста, только не трогайте её.

+1

4

Иногда ему кажется, что он всегда был доктором Андерсоном — рожденным для этого — громким окриком ли медсестры, эхом разносящимся по залу приемного покоя; благодарным ли шепотом пациентов, чье лечение проходит успешно; паническим ли возгласом интерна, у которого контроль над ситуацией выскальзывает из рук подобно скользкому куску влажного мыла. Звание доктора въедается под кожу, растворяясь там, растекаясь по венам, опутывая внутренности вездесущими лапами терновых побегов, чьи шипы так остро колются, так безжалостно врезаются в плоть.

Иногда он думает, был ли он кем-то, кроме доктора?
(был, конечно, вот только те времена тонут в Стиксе с упертостью топора; ни вернуть — ни прочувствовать заново).

На широких запястьях с аккуратно вычерченными линиями мышц, сухожилий и округлой косточкой у ладони болтаются вездесущие фенечки и браслеты: что-то дарят маленькие пациенты в благодарность, что-то покупает сам. Ему нравится видеть в этом защитную мистику, представлять их амулетами (не зря именно врачи самые суеверные вопреки всем предрассудкам). Ему нравится видеть логику везде, где она есть, и придумывать там, где ее нет (нельзя лечить кого-то, если не понимаешь, как работает система, но зачастую человеческий организм совершает необъяснимые вещи, о которых никто не предупреждает в медицинской школе на занятиях по анатомии или биохимии).

Белоснежность халата привычно осквернена чьей-то кровью — чьей-то болью (чтобы стало легче, сначала должно стать тяжелее — извращенная истинная подоплека медицины). Ему не нравится причинять боль, но он ее все равно причиняет, хоть и тщетно пытается скрасить ситуацию мягкой улыбкой и добрым словом — капля в море.

Медсестра снова кричит его имя — нет смысла считать, в который раз за смену (и сколько еще таких раз будет). Филипп отзывается сразу: подходит к стойке, чтобы уточнить в чем дело (не сразу расслышал, зачем конкретно его звали), узнавая о том, что какая-то пациентка ищет его (очередная проблема из-за вас, доктор Андерсон, ведь периодически попадаются по-настоящему настойчивые дамочки, прибегающие по любой мелочи, лишь бы улучить пару минут наедине с симпатичным врачом) — в любом случае игнорировать сей факт нельзя.

Он оглядывается в поисках кого-то, кого мог встречать и лечить. Цепкий взгляд фильтрует черты множества лиц, чтобы найти то самое...

...и когда находит, чувствует, как тревога и теплота накрывают с головой подобно волне цунами.

Она выглядит одинокой и потерянной — маленькая девочка, оставленная матерью на скамейке в ожидании своего возвращения. Кусок белой ткани в тонких пальцах (он помнит, какими они были холодными и цепкими; судорожно отчаянными). Работа в отделении скорой помощи помогает научиться быстро принимать верные решения — верное решение сейчас лишь одно.

Филипп подходит к ней, Филипп медленно, точно боится спугнуть, садится на корточки перед ней и смотрит снизу-вверх, будто ожидая, когда девушка оторвет лицо от футболки — это наверняка его футболка, только чистая, постиранная, практически не похожая на окровавленный кусок ткани, который зачем-то понадобился ей в качестве талисмана (но мы сами выбираем для себя суеверия, не так ли, мистер я-ношу-девчачьи-побрякушка-как-амулеты?).

— Тебе не нужно никуда уходить, Джэйн, никто тебя не гонит, — говорит мягко и ласково: так успокаивают испуганных детей, ночью проснувшихся от кошмара (у нее еще вчера было много кошмаров за вечер и, что-то ему подсказывает, в жизни всегда этих кошмаров предостаточно). — Как твое бедро? — оно лично его очень сильно тревожит (иначе зачем ей еще приходить сюда? неужели стало кровить? или шов разошелся? но почему тогда с ней нет брата?), пусть и пытается задавать вопросы спокойно, без намека на тревожность в тональности голоса. — Или что-то случилось? — ему хочется знать, что произошло, раз она оказалась здесь — в больнице, в которую еще вчера вечером так не хотела попадать, до одури, до панической атаки не хотела.

Ему хочется ей помочь. Он ведь доктор. Всегда был доктором.
(и не более?..)

+1

5

Она слышит голос. Тот самый голос, что теплым пушистым пледом окутывает плечи и баюкает любые страхи. Тот самый, что спасает от пуль и волков. Тот самый, прощаться с которым пришла сюда. А теперь так не хочет показаться на глаза.
Но невольно, почти машинально, она опускает футболку от лица. Вздрагивает чуть заметно, не ожидая увидеть его лицо так близко, на одном уровне с собой. Она не верит, что так бывает. Что можно присесть рядом с едва знакомой девчонкой в больнице так просто. На глазах у всех. Она зря сюда приехала. Доставляет одни лишь неприятности.
Угораздило же тебя вляпаться, Филлип Андерсон.
Она смотрит ему в глаза лишь пару мгновений, всё остальное время старается запомнить каждую черту лица. Всё то, что стёрлось из памяти дурманящий сном. Зачем, глупая девочка? Ты пришла прощаться. Выкинь из головы. Забудь. Забудь.
- Я такая дура, - вырывается непроизвольно. Слова слетают с губ, всполошенные птицы, уже не поймать. Ни силком, ни приманкой. Она чувствует, как тепло приливает к щекам. На её бледном лице румянец особенно заметен. Растекается неровными пятнами. Она верит, что от смущения. Врачи бы предположили, что её лихорадит. То ли от садняшнй раны. То ли от теплого, внимательного, пристального взгляда.
Дуреха, не время думать о причинах. Говори зачем пришла и беги отсюда. Скорее беги.
- Случилось, да. Нога болит, но это не важно, - она выпрямляется, пытается чуть отдалиться. Так проще выдерживать выжидающий взгляд. Так напоминает себе, что надо уходить. Что прощание очень уж затянулось.
- Брат вчера постирал футболку. Я хотела её вернуть. Не знала, где тебя искать, но решила попытаться, - она опускает руки, что до этих пор были согнуты, на колени. Осторожно протягивает когда-то аккуратно сложенную футболку. Теперь эта смятая ткань, пропитанная её напуганным дыханием, уже ни на что не сгодится. Как минимум снова в стирку. Вот дуреха. В современном мире для таких случаев как минимум изобрели пакеты. Хотя бы сумки. Чтобы довезти в целости и сохранности. В первозданном виде. Но ты же вечно всё рассуешь по карманам. Ключи, кредитка, мелочь, какой-то мусор. Что ещё нужно. Зачем что-то больше. Вот и сиди теперь так. Надейся, что он это заберёт. И всё закончится. И ты сможешь уйти.
- Я бы ни за что не вошла сюда. Но на входе девушка завела меня внутрь. Сказала не мёрзнуть. Привела к стойке. - она чрезвычайно важным считает сейчас оправдаться. Не может прекратить говорить. Снова принимается теребить несчастную ткань.
- Прости, что побеспокоила. Не стоило приходить. Но мне нужно было.. - конечно, всегда тебе нужно. Плевать, каково другим. Только ты. Твои желания. Твои интересы. Мать была права. Капризное избалованное дитя.
Она сжимает губы, выдавая свою внутреннюю борьбу. Своё отчаянное желание заткнуть этот ехидный голосок. Он только делает хуже. Он не даёт договорить и закончить уже эту историю.
- Мне нужно было попрощаться. Вернуть твою вещь. Глупо, суеверно, но. Всё это не шло у меня из головы и. Я не знаю. Я зря приехала. Прости.
Ты даже не можешь сказать, что именно не шло у тебя из головы. Сопливая пятнадцатилетка.
Она тяжело вздыхает и протягивает уже футболку так, чтобы у доктора Андерсона не осталось шанса отказаться. Практически всучает ему его вещь. Чтобы быстрее освободить руки. Скорее опереться о подлокотники и неловко встать на одну ногу. Изо всех сил стараться не поморщиться от боли. Чтобы поднявшийся вместе с ней Филлип не дай бог не вздумал подхватывать её под руку или помогать. Ей нужно попрощаться и бежать. Забыть. Похромать по морозным улицам, выстудить чувства. Она же так всегда поступает.
- Спасибо, что помог и был рядом.
Отличное прощание. А главное - очень уникальное. Ему же такого никто никогда не говорил.
Нога горит огнем. Настолько невыносимо, что невозможно пересилить себя и сдвинуться с места. Она боится ещё большей боли, но всё пытается собраться. Становится уже неуютно так стоять. Но она в западне. Теперь точно не выбраться. Никаких вариантов. Метаться по коридорам в поисках выхода она уже не в силах.
Что, Джэйн, никто не предупреждал, что организм все силы бросает на восстановление повреждённых тканей? Что нужен постельный режим и покой? Завтраки и теплый сладкий чай, лучше мятный? Выкручивайся теперь.
Замолк голос, пропал звук. Как будто весь мир поставили на паузу. Нажали на мьют. Она закрывает уставшие глаза и опускается обратно в кресло пыльным мешком. Непроизвольно ледяной ладонью накрывает место ранения. Проклинает и не выдерживает себя в этом постепенно возвращающемся больничном гуле. Глупая, ещё и жалкая.
- Я никогда не выйду отсюда, - выдыхает едва вслух. И понимает тут же, что всё ещё не одна. - Пять минут и я уйду. Не переживай. Я итак отняла много времени. Кому-то помощь нужна больше, чем мне.
О, как это благородно с твоей стороны, Джэйн. Аплодисменты. Занавес.

+1

6

Остро колется и мается, бьется током на кончиках пальцев, которые он не знает, куда девать — цепляется за подлокотники возле сидения, заковывает ее в клетку, точно она может из нее вырваться, улететь золотой пылью, пением умирающей от рудничьего газа в шахте канарейки. Разговаривать с Джэйн, как ловить бабочек: надо аккуратно и нежно, чтобы не сломать хрупкие крылья, не смахнуть такую важную пыльцу.

Филипп чувствует себя огромным неуклюжим медведем — большой и габаритный, неуклюжий. Как бы так повернуться в узком проходе, чтобы не сбить плечами со стен фотографии в стеклянных рамках? Она говорит, как захлебывается словами; сжимается в комок, как маленький бездомный щенок, ожидающий удара от каждой поднятой человеческой руки. Ему хочется прикоснуться и забрать ее боль себе, ему хочется сделать хоть что-то, чтобы ей стало легче. Он даже толком не знает, что сейчас сказать: молчит и ласково улыбается, дает ей шансы вывалить все терзающие нутро буквы, получить временное облегчение (он надеется на это, по крайней мере).

(не много ли на себя берешь, доктор Андерсон? не возомнил ли себя богом — любимый комплекс оперирующих хирургов?
у нее есть брат. о ней есть кому позаботиться.
не надо брать на себя больше, чем выдержат плечи — даже они не из титана).

Мятая футболка у него в руках, которую сжимает на инстинктах — зачем она ему? у него таких много.
Зачем она ему? тогда не будет больше повода, не будет тонкой красной нити связи — глупая эфемерность, иллюзия сопричастности друг к другу двух жизней.

Наверное, сейчас он должен встать, чтобы дать ей шанс уйти — он встает.
Наверное, сейчас он должен сказать, что помочь ей — его долг, выдача по бездонному кредиту пресловутому Гиппократу — он молчит.
Смотрит-сверлит ее взглядом, напряженный, готовый поддержать (а если твоя поддержка уже не нужна? не все нуждаются в твоей помощи. ты не всемогущий, не забывай).

— Я всегда готов тебе помочь, — говорит, наконец, так просто и искренне — верит в это и так поступит. Доктор Андерсон — личность цельная, монолит со старым заштукатуренными трещинами, со старыми шрамами и глупыми фенечками из Африки и Сирии на запястьях (пресловутый герой — лишь кого-то спасать. кроме себя).

Наверное, сейчас он должен оставить эту глупую девочку — у нее есть брат, кажется, недовольный тем, что он появился в ее жизни — он стоит на месте.

Джэйн хрупкая и нежная, испуганная, бледная, отчаянно кричащая каждой клеточкой кожи, и ему слышится этот крик, резонирующий между камертонами реберной клетки. Она снова бормочет глупости, точно ему должно быть наплевать. Точно кто-то сможет безразлично смотреть на этот комок подкатывающей к глотке нежности, не испытывая ненормальной потребности сделать что угодно, лишь бы не так б о л ь н о (или только ты ненормальный, доктор Андерсон? только ты ищешь, кого бы спасти, чтобы думать, что можешь повлиять хоть на что-то в этой жизни?).

Полы халата колышатся на воздухе, когда он снова садится перед ней. Протягивает руку вперед, кладет свою мятую дурную футболку на ее холодные колени, бережно берет пальцы и легонько сжимает, пока она не поднимет головы, не встретится своим растерянным взглядом с его уверенным и теплым.

— Джэйн, ты сейчас в больнице, тебе больно, а я врач, — говорит прописные истины — кто из них идиот? он или она? оба? — я не хочу, чтобы тебе было больно, так что, пожалуйста, посиди парочку минут здесь, пока я все не устрою. Потом я приду за тобой, и мы посмотрим на состояние швов на ране, хорошо? — уговаривает неразумного ребенка, вкладывает в пожатие пальцев и голос как можно больше той спокойной, непоколебимой уверенности, чтобы не спугнуть — и правда ловец бабочек с сачком на охоте.

Ему хватает пары минут, чтобы все уладить (все и так считают ее его пациенткой, обычная практика — повторный осмотр после травмы): сказать медсестре, что сейчас осмотрит старого пациента с жалобами и чтобы вызывали, только если что-то серьезное; занять третью смотровую и взять инвалидную коляску, чтобы не напрягать больную ногу — обычная практика по транспортировке больных.

— Ты все еще здесь. Я рад, что не придется тебя искать в этом лабиринте, — улыбается ласково, помогая подняться и сесть, довести до смотровой, где, наклонившись к ней, с легкостью поднимает, вытаскивает из кресла и усаживает на кушетку. Отходит к раковине, тщательно намыливая руки, натягивая новую пару латексных перчаток, пахнущих тальком и резиной. — Нужно будет лечь на бок и поднять юбку: хочу посмотреть на рану, — аккуратно поясняет он: ничего необычного — он врач, и видел множество голых тел (в момент осмотра они все обезличены для него — профессиональная этика — но пациенты(ки) часто смущаются). — Сейчас сильно болит? Перевязку делала? Кровотечения не было? — стандартный набор вопросов, вот только смотрит ей в глаза с чуть более превышающей стандартный набор врача тревогой — ответственностью.

Этот груз давит на плечи приятным теплом
(во что опять ввязался?).

+1

7

Она хотела бы уметь так просто и неискренне улыбнуться. Включить свою в доску. Отмахнуться и уйти. Но чувствует слишком остро, чтобы хранить всё в себе. Переживает слишком по-настоящему, чтобы собрать сил и утешить эту бурю внутри. Если задуматься, она всегда ставит вопросы острым к себе углом. Чтобы лишний раз услышать, что нужна. Или же напороться на острие всем своим существом.
Глупая девочка, научившаяся не жить, но как-то выживать со всем тем, что творится внутри. Вновь и вновь упирающаяся, не готовая с этим расставаться, как бы ни было оно мучительно и тяжело. А вдруг потратит силы, но ничего не получится? А вдруг.. получится?
Она смотрит в пустоту не мигая, все пытается взять себя в ледяные кулачки и выйти вон. А он так тепло и ласково берет за руку, возвращая футболку, что все попытки летят вникуда по проторенному маршруту.
Он не хочет забирать свою вещь. Он не хочет прощаться? Не будь наивна. Наверное, она просто и правда не нужна ему. Не верь. Не смей верить, что это все не просто так. Не ищи тайный смысл. Не пускай его в сердце. Остановись.
Она поднимает взгляд, полный немых вопросов. И слышит очевидные на них ответы. Он - врач. Просто врач. Это его работа. Ничего личного, слышишь? Ничего.
Он просит посидеть. Она кивает в ответ. Как бы ни было страшно, ей все равно не уйти далеко. С этой чертовой ногой. С этой проклятой вечной потерянностью в мире. Она решает дождаться. Впивается снова пальцами в футболку. Смотрит на нее не мигая. Старается забыть, где она и зачем. Вокруг с легкостью расцветают сады. Не райские кущи, конечно. Мрачные, корявые яблони без конца и края. Но здесь сейчас май и они зацветают. Тонут в сладковатом аромате. Роняют белые лепестки. Она слышит, как они падают на прошлогодние серые листья. Легкие, потерянные. Плавают в легком ветру, чтобы с тихим шорохом замереть.
Она вздрагивает напуганно, когда слышит вновь его голос. Не знает, сколько прошло времени. Но она справилась. Правда справилась. Без слез и паники. Почти без страха. Повод похвалить себя. Но она уже ругает себя, что не заметила из-за ветвей его приближение. Что так явно и отчетливо дернулась. Что опять как открытая книга.
- Я тоже рада. Но не стоило так хлопотать из-за меня, - это она про коляску, конечно. На нее смотрит с недоверием и напряжением. Последний раз, когда катали ее в подобной, она не могла ходить от лекарств. Не могла осозновать себя от новой дозировки. И теперь ощущает себя такой же. Безвольной куклой. С одной лишь разницей - тогда она едва могла пробиться сквозь туман в голове. Сейчас же каждое чувство на полную катушку. Неловкость, стыд, страх быть осмеянной, злость на собственную беспомощность. Тумблер выкручен почти на максимум.
Ей опять кажется, что каждый присутствующий смотрит осуждающе, когда, опираясь на подставленную руку, она неловко пересаживается в коляску. Дыхание сбивается, а в груди опять рождается дрожь, пока едет по коридорам, считая напольные плитки. Тысяча и один способ отвлечься и справиться с собой. Притвориться нормальной. Избежать несносного приступа паники.
Дверь. Кабинет. Она озирается по сторонам мельком. За несколько секунд едва ли успевает разглядеть что-то ободряющее. Как вдруг Филипп оказывается слишком близко. Вынуждает замереть и перестать дышать. Напуганным кроликом смотреть в одну точку, пока поднимают легко и без особых усилий. Он сажает ее на кушетку бережно и осторожно. А у нее вполне ожидаемо заканчивается кислород в легких. Приходится выдыхать быстро и шумно, чтобы вспомнить снова как дышать. И в глубоком вдохе различает, ощущает тот самый аромат, что бесследно потерялся в стиральной машинке. Тот, что дарил вчера спокойствие и веру в лучшее.
Он говорит, лечь на бок, поднять юбку. Она снова замирает. Слабо верит в происходящее. Спокойно, Джэйн. Ты вчера щеголяла перед ним в одной футболке. Возможно он даже видел, как ты переодеваешься. Помнишь, он врач? Так в чем теперь проблема? Пришла - раздевайся. Кулёма.
- Сильно. Болит. - это признание дается ей с трудом после небольшой повисшей напряженной паузы. Нелепо, что она, раскрытая книга боли и переживаний, всегда так боится сознаваться в этом. Всегда так мучительно не может сказать вслух, что ей плохо.
- Я не помню. Но повязка свежая, наверное, брат менял. - она не зовет его по имени, чтобы не возникло лишних вопросов. Не верит, конечно, что со вчерашнего для Филипп еще помнит, кто такой Мэтт и кем ей приходится. Так проще, безопаснее.
Ну что же ты медлишь, Джэйн, задирай платье.
Она опускается на бок как сидела, свесив ноги. Медленно и нерешительно. Не смущенно, нет, скорее настороженно. Она верит всем этим словам про осмотр. Не может не верить. Заставляет себя доверять. Внизу живота шевелится что-то тягуче теплое, когда он поможет ей закинуть ноги и смять гармошкой вверх вязаную ткань. Руку под голову, вторую с футболкой к сердцу поближе. Она не хочет видеть, что происходит. Старается расслабиться и уверить себя, что больнее не будет. Что пульсирующая, режущая боль, вся эта слабость в мышцах и ломота в суставах - всё это - самое страшное, что с ней сейчас случится. Хуже не будет. Или будет?
Она неожиданно поднимается на локте и, оставив несчастную ткань, хватает его руку за запястье. Бусинки и нитки под пальцами. Теплая кожа. Смотрит в глаза напуганно и борется с трепещущим внутри желанием сейчас же сбежать. Без раздумий и промедлений.
- Можно я сама? Сниму ее. Пожалуйста.
Самой себе всегда не больно, да, Джэнни Салливан? Сама себе всегда заслужила? А другие же что? Другие должны беречь тебя, как алмаз?
Он на удивление соглашается. Она тяжело сглатывает. Садится, чуть поморщившись. Режет уверенно, но медленно. Тянет время. Боится лицом к лицу столкнуться с чем-то обязательно красным и страшным.
Закусывает губу. Осторожно по миллиметру снимает бинт. Местами подсохший. Местами и правда красный. Ей неуютно под пристальным, внимательным взглядом. Но терпит. Ведь правда же лучше так. Лучше самой. Потратить минуту. Чтобы столкнуться лицом к лицу с аккуратными петельками ниток. Отвернуться тут же и лечь обратно, чуть поджав инстинктивно ноги. Свернулась бы колачиком, если бы не так саднило. Но остается только крепче прижать к себе свой нелепый талисман. И довериться. Закрыть глаза и убеждать себя прекратить дрожать.

+1

8

Нет врача без эмпатии — в умеренном количестве, само собой (перебор всегда делает плохо — банальная, избитая бандой малолетних преступников в подворотне истина). Филипп верит, что сумел побороть в себе это (если не абстрагироваться от чужой боли — однажды утонешь, захлебнешься, не сможешь помочь никому), однако сложности все еще бывают. И от чужого выстраданного, с трудом произнесенного признания не становится легче бороться — только что-то внутри гудит и рвется, натягивается, вибрируя пронзительно.

— Ты пила обезболивающее? — он пытается говорить заботливо, быть заботливым. Была бы воля — закутал в заботу, как в теплый пушистый плед, как в кокон, подавая собственную горчащую нежностью тревогу в качестве теплого сладкого чая. Но пока может лишь страховать, стоять рядом — напряженный и настороженный, готовый подхватить, помочь лечь удобнее, сделать хоть что-то, чтобы стало проще (словно сам не знает, что иногда никогда не станет проще; иногда может стать лишь сложнее — очередная жестокая ирония от суки-судьбы).

Притрагиваться к Джэйн все еще страшно: молочно-белая кожа, практически просвечивающая, создающая иллюзию нереальности, мистической мифологичности. Эта робость выражается в аккуратных, выверенных движениях, точно он в операционной, а перед ним раздробленная на мелкие куски кость, которую нужно с чрезвычайной осторожностью собрать пинцетом, кажущимся таким маленьким и хрупким в крупных, на удивление чутких пальцах. Ему бы понять, как подступиться, как сделать так, чтобы избежать лишнего дискомфорта, но его останавливают — все же те холодные пальцы, тонкие веточки сбросившего листву зимой дерева.

— Хорошо, — у него не получается с ней спорить (да и не думает, что стоит), хотя это нарушает протокол. Отдает ножницы, но продолжает стоять рядом: гончая в боевой стойке, готовая по первому сигналу отправиться в погоню. Чужие движения чуть неосторожные, без налета отточенности профессионала, но уверенные, лишенные сомнения. По ним видно, что ей однозначно это нужно — никаких сомнений в том, что поступил правильно, позволив все сделать самой. Благо действовать самостоятельно, когда повязка оказывается снятой, не стремится — отворачивается, сжимается и едва заметно дрожит (от холода или от страха?).

Филипп кладет ладонь ей на плечо, бережно гладит по вязанным петлям.

— Ты все сделала правильно, Джэйн. Можешь собой гордиться, — улыбается, несмотря на то, что она, отвернувшаяся, зажмурившаяся не увидит улыбки (но может почувствует?). Не уточняет, что именно правильно: что пришла, а не стала терпеть? что сняла повязку так аккуратно? что доверилась и позволила себя осмотреть? — имеет ввиду все и сразу. Если вспомнить ее реакцию на больницу вчера, она и правда герой (он знает, как бывает сложно перебороть свои страхи, пусть даже если не выглядит, как подобный человек).

— Швы выглядят хорошо, — внимательно всматривается в аккуратные стежки, хотя чего еще ожидать от доктора Коллинза. Едва ощутимо касается все еще воспаленной кожи вокруг швов, чуть щурится по привычке, нежели из необходимости, а после берет антисептик и аккуратно промывает рану, тут же дуя на нее. — Потерпи, скоро пройдет. Вот так, молодец, — подбадривает, беря из множества баночек с мазью нужную, заживляющую, чтобы обработать больное место. Накладывает сверху стерильную повязку, стараясь каждое движение совершать как можно аккуратнее. Когда заканчивает с повязкой, снимает перчатки и отточенным движением выбрасывает их в мусорное ведро, чуть развернув корпус в его сторону, не промахиваясь. Ласково гладит оголенную кожу над коленом, оповещая о том, что все закончилось.

— Несмотря на твои похождения, все выглядит отлично. Как в учебнике с примером, как все должно быть, — дает свое заключение, аккуратно давя на плечо, чтобы показать, что можно повернуться, аккуратно пытаясь встать. — Я знаю, что сейчас рана может болеть и очень сильно. Это неприятно, я понимаю, но для этого надо принимать обезболивающее. Ты сегодня уже его пила? Когда? Я могу дать еще одну таблетку сейчас, если хочешь. Лишние геройства в вопросе боли на следующий же день после травмы совершенно нам ни к чему, — протягивает руку, чтобы помочь сесть, острым взглядом наблюдая за тем, чтобы села она, лишний раз не тревожа ногу.

+1

9

Она чувствует его легкую нерешимость. Она привыкла, что врачи всегда действуют быстро и четко. Филлип же выдерживает тягучие для нее самой паузы. Страшно, холодно, плохо. Но непривычно трепетно. Как будто что-то личное скрывается за этой врачебной необходимостью.
Она всё сделала правильно. От этих слов надоедливые колючие заросли прячут свои шипы. Перестают царапать лопатки. Эта фраза - одна из самых драгоценных после "я хочу, чтобы ты осталась". Он одобряет. Значит она не так плоха. Она не совсем потерянная для жизни.
От этих слов чуть ослабляет хватку. Немного расслабляется. Осторожно выглядывает на мгновение из своего укрытия. Замечает улыбку. Смущается и прячется снова. Так маленькие девочки выглядывают из-за угла, когда в гости к родителям приходит симпатичный молодой человек, выказывающий симпатию маленькой принцессе.
Филипп говорит, что выглядит все хорошо. А она не может представить, как это может выглядеть хорошо. Она даже представлять не хочет. Свои раны легче переносит, чем чужие. Но это не значит, что готова лицезреть пытающуюся срастись кожу.
Она тихо шипит от внезапной жгучей боли. Ждала ее, но все равно такие вещи всегда оказываются внезапны. Но смиренно терпит перевязку. Слышит снова этот ехидный голос. Пришла - терпи. Молча. Как взрослая. Ты же взрослая, Джэйн? Ты же хочешь по-взрослому?
Особенно, когда теплые пальцы касаются колена. Без латексного барьера. Чутко. Нежно. Настолько, что хочется урчать. Она даже жмурится от удовольствия. Пару мгновений. Прежде чем подняться. Наверное, слишком резко, так, что чуть мутнеет в глазах. Ноге как будто стало легче. Она не задумывается, конечно, о том, что рядовая боль просто не кажется уже столь сильное после боли от перевязки.
- Да я счастливчик. Могу, значит, дальше ходить? - она пытается пошутить. Но в этой шутке слишком много правды. Как минимум, она больше не может справляться с тем, что она находится в больнице. Вспоминает, что ушла из дома молча. Что так и не позвонила брату. Что он может вернуться. Не обнаружить ее. Только рисунки.
- Пила днем, когда проснулась. Я не против еще одной. Мне надо скорее. Домой. Я не звонила брату, он не в курсе, я не думала, что задержусь. Просто верну футболку и.. - она осекается и опускает глаза. Она не знает, стоит ли снова объяснять, что она здесь не за врачебной помощью. Задумалась на мгновение, что, наверняка, очень много таких пациенток, что хвостами ходят за молодыми врачами. Она опять одна из многих. Снова.
- Прости, что пришла и отвлекла, - она пытается спрыгнуть вниз, но доктор Андерсон не промах. Не дает просто так улизнуть. Кормит лекарствами, провожает до такси, напоминает адрес. Она порывается сделать что-то безрассудное на прощание. Но вчерашний отказ еще слишком колет в груди. Губит порыв на корню, коленом под дых.
Она только благодарит и прощается. Увозит несчастную футболку с собой.

За окнами такси крупными хлопьями валит снег. Как те лепестки яблонвевого цвета. Бесшумный, тихий, спокойный. Вынуждает выйти раньше. Благо водителю вовсе все равно, где высадить пассажирку, лишь бы заплатила. Она отдает мятую купюру, не ждет сдачи. Ежится чуть и застегивает куртку. Пока действует обезболивающее, можно неспешно брести по улице. Тихонько промерзать, по секунде, по снежинке. Конечно, забыла уже, что не сушила волосы. Когда доходит до подъезда уже дрожит крупной дрожью. Зато в голове пустота. Выморожен весь стыд за эту поездку. Она ведь себя уже наказала, да?
В квартире еще тихо и пусто. Фонари в темноте рисуют по полу узоры, рябящие снегом. Она успела первой.
Избежала скандала.
Утонула в одиночестве, что так остро теперь противопоставляется теплу в больничной смотровой. Уюту его улыбки. Иллюзии, что кому-то не все равно. Не потому, что он врач. А потому что под белым халатом есть небезразличный к ней человек.
Она чувствует эту пустоту очень остро. Знает, что будет дальше. Предпочитает выпить таблетку и залесть в постель, сняв лишь куртку и ботинки. Снова в обнимку с футболкой. Как и вчера.

Джэйн так и не встретится с братом. Когда проснется, он снова уже уйдет. Не оставит ни записок, ни завтрака. Его присутствие ощущается только в свежей повязке. В уютной толстовке, сменившей платье. В пачке аспирина и градуснике на стуле около кровати.
Вязкая, густая тишина не дает полностью проснуться. За окнами тяжелое серое небо. Опять будет снег.
Она снова шарит по кровати в поисках своего талисмана. Но на этот раз чужой футболки нет уже нигде.
Остро. Больно. Больнее, чем вставать и маяться призраком по квартире в поисках привязывающей к жизни вещи.
Отчаявшись, ставит пластинку радиохэд. Берется за краски. Теперь она отлично помнит. Голубые глаза. Улыбку. Но никто не должен этого видеть. Она прячет свои секреты в льдах глубокого озера. В волчьих следах. В чертах облаков. Здесь, среди корявых темных стволов, бугристой коры, она пускает теплый луч солнца. Редкий гость в ее работах.
Но не успевает довести полоску света до земли. Отогреть один маленький кусочек души.
Сквозь истерику climbing up the walls едва слышен дверной звонок. Но он, как чужеродный в этой квартире звук, заставляет вздрогнуть. Подойти к двери так, будто за ним минимум наемный убийца. И просто опустить вниз ручку. Дверь её в её квартиру регулярно бывает не заперта.

+1

10

— Только обещай пока не бегать, — шутливо, в тон, пытаясь попасть в масть отвечает — это несложная наука, порой превращающаяся в необходимость: разрядить обстановку, уменьшить накал стресса, от которого так часто страдают его пациенты. Шутить с ней несложно (когда-то он умудрялся шутить с теми, кому кишки обратно в разорванные осколками снарядов желудки запихивал голыми руками, отлично осознавая, что все это бесполезно, просто дать уважения, попытка показать, что ему еще не наплевать, что он попытается сделать хоть что-то, пока смертельная чернота не поглотит окончательно).

— Все в порядке, — ее объяснения сбивчивые, хаотичные, отдающие привкусом паники и тревоги — он чувствует почти что физическую потребность оставить этот поток эмоций, заставить ее сделать глубокий вдох, выдохнуть и постараться успокоиться. — Это даже хорошо, что ты заглянула на осмотр: теперь мы уверены, что с раной все в порядке. Сейчас я дам тебе таблетку, потом помогу добраться до такси, и ты будешь дома, — терпеливо расписывает план действий в надежде, что это поможет. Что убедит (ее? его? снова обоих?).

Подхватывать ее — легко, это практически получается на инстинктах, точно вписано в спираль ДНК: не дать слишком резко спуститься с кушетки, поддержать за локоть, пока не убедишься, что она крепко стоит на ногах. Краем глаза, пока набираешь воду из кулера в пластиковый стаканчик, наблюдать за тем, чтобы ничего не случилось. Ничего не случается: Джэйн послушная девочка — выпивает лекарство, позволяет поддержать себя, когда они бредут по больничным коридорам к выходу, и сесть в такси. Филипп просит таксиста приглядеть за ней и называет адрес, надеясь, что та сможет добраться до дома без происшествий (он не может проводить ее сейчас — у него дежурство и ответственность — просто смотрит вслед удаляющейся машине и не сразу реагирует на писк пейджера в кармане).

Крупные снежинки таят на плечах, закованных в белый халат. Филипп ловит одну из них на ладонь, а после сжимает, чувствуя, как на ладони остается капелька воды. Под ребрами что-то недовольно ворочается, отдавая горечью разочарования и тревоги на основании языка. Он сглатывает этот привкус и возвращается к дежурству, зная, что, окунувшись с головой в водоворот работы, станет на время полегче. Ему просто некогда будет думать о том, что ему на мгновение показалось, будто в глубине ее глаз блестели слезы.

Дежурство заканчивается на удивление вовремя (то ли дело в том, что он и так провел на работе сутки, и всем не терпится выгнать его отсыпаться, чтобы снова не превышал лимит рабочих часов в неделю, то ли ему просто везет), и, стоя в душевой в рабочей раздевалке под упругими горячими струями воды, Филипп вновь срывается на неправильные мысли. Ее безопасность не должна быть его заботой (доктор Салливан весьма четко обозначил это в их вчерашнем разговоре между строк), равно как и тот факт, добралась ли она в целости и сохранности до дома. И когда он прекратит взваливать на себя чужую ответственность? Или все дело в его слабости к беззащитным девушкам, требующим спасения (точнее тем, кто, как ему кажется, нуждается в спасении)?

Ему думается, что у него совершенно точно проблемы.
Ему думается, что это ненормально и попахивает сталкерством.
Доктор Салливан однозначно будет недоволен.
Вот только иначе он будет недоволен самим собой; ему просто нужно убедиться. И все.

У него неплохо обстоят дела с ориентированием в пространстве и памятью, а потому он, припарковывая машину у дома, на своем обычном месте, блуждает вокруг ее дома, даже не пытаясь смахивать вновь начинающие падать с неба снежные хлопья с плеч, то и дело поднимая глаза и смотря на стены и темные провалы оконных стекол в тех квартирах, где не горит свет. Это может выглядеть ненормально — слишком много на себя берет. Он ведь не может спасти всех (даже если очень сильно захочет и с чего-то начнет думать, что способен на это).

Но он может спасти одну. Попытаться спасти одну. Не так ли?..
Этого будет достаточно для баланса вселенной?

Ступеньки лестницы остаются далеко позади. Филипп решительно жмет на кнопку дверного звонка и вслушивается в звуки за дверью. И улыбается, когда слышит, как щелкает дверная ручка. В светлых волосах таят снежинки.

— Привет, — говорит и замолкает, чуть теряясь, точно не знает, как объяснить, зачем он здесь. Точно в любой момент дверь захлопнется, и его вышвырнут вон. — Просто хотел убедиться, что ты добралась до дома в целости и сохранности, — но для этого ведь есть телефоны, разве нет? Да, однозначно она будет права, если просто захлопнет дверь перед его носом.

Отредактировано Philip Anderson (26.02.2020 17:25:59)

+1

11

shut the eyes in the cupboard

Звучит из колонок приказ, и она дёргает ручку двери на себя, закрыв глаза.

i've got the smell of a local man who's got the loneliest feeling

Она открывает глаза медленно и нерешительно. Несколько секунд как вечность. Пусть ей выстрелят прямо в лоб. Пожалуйста. Быстро и четко. И не будет больше этого одиночества в толпе. Вечного желания быть нужной не тем, кому она и правда нужна. Не замечать собственной ценности для тех, для кого уже стала привычной обузой.

that either way he turns i'll be there

Она теряет дар речи. Теряется сама в бесконечном шуме ударных и электрогитар. Не верит даже, когда слышит его голос. Это не может быть Филлип Андерсон. Врачи больниц не ходят к пациентам на дом.

climbing up the walls

В последний раз надсадно кричит Том и затихает. Только шуршит игла. Ритмично, как её сердце. Но чуть более мягко и бархатно.
Это всё злая шутка.
Она тянет руку через порог. Касается стоящего напротив, проверяя на реальность происходящего. Растрёпанная, босая, домашняя. С измазанной краской щекой. С закатанными по локоть рукавами толстовки, едва достающей до бедра.
Он реальный. Настоящий. Чувствует капли от растаявших снежинок своими синеватыми акварельными пальцами.
Она не находит, что ответить. Делает шаг назад, впуская его внутрь. Солнечный луч посреди зимы. Завершает незаконченный набросок, оставшийся на полу гостинной.
Почему гостиная, Джэйн? Почему ты не рисовала у себя, как обычно?
Она сейчас чувствует себя слишком беззащитной. Слишком обнаженной. Все чувства на показ. И нелепая улыбка, полная недоверия. И испуг в глазах. И смирение с собственным положением в жестах. Так не бывает. Это не с ней. Это сон.
Едва ли.
Что он хотел? Что он сказал? Надо что-то ответить. Она же всё пропустила. Она же. Она же..
Было что-то про добралась и про телефоны..
- У меня все ещё нет телефона. А городской всегда выключен.
Классное приветствие. Отменно. То, что нужно. Ни "спасибо, что зашёл", ни кокетливого "ой да не стоило беспокоиться". Прямо и в лоб. Ты вляпался в одно большое болото странностей, Филипп. По уши.
- Ты не принес вина? Я, знаешь, с того дня так и не.. - на том и закончим.
Из оцепенение выведет характерный щелчок, с которым отключаются неиспользуемые колонки. Как будто мир в одно мгновение сворачивается в маленькую черную точку, схлопывается и пропадает.
Она обнаруживает себя с открытой настежь дверью. Его, так и стоящего при входе. Гостеприимство на уровне Джэйн Салливан. Высшее проявление.
- Слушай, я.. У меня есть вчерашние блинчики. И чай. Ты лучше знаешь, где он.
Она, наконец, закрывает дверь. Остаётся без опоры и чуть пошатывается. Опирается о стену. Это сложно очень. Она боится. Ей страшно пускать его внутрь своей квартиры. Внутрь своей жизни. Вот так просто. Обычным снежным утром, посвященным самой себе. Боится спугнуть. Стыдится себя такой, какая есть. Её дом, ее логово, слишком много может рассказать лишнего. Больше, чем она сама.
Но этот недописанный луч света,который так внезапно осветил ледяное её естество. Она не хочет его отпускать. Она просто не может оторвать и выбросить его сейчас. Не может оторваться от его ботинок на ковре прихожей.
- Раздевайся, проходи..
Говорит сдавленно. Потому что сама не верит в своё решение. Но тут же осознаёт, как это всё выглядит и цепляет его за руку. Такую теплую большую ладонь.
- Нет, правда, оставайся. Я.. рада. Мне.. очень приятно. Хорошо, что ты зашёл, - долго подбирала нейтральные слова. Хотела бы теперь сбежать в гостиную. Но нога снова ноет, а потому побег выйдет слишком жалким. Ты же не хочешь опять выглядеть жалко, Джэйн, да?
- У меня всё так же бардак, ничего нового, - она отпускает его руку и впервые поднимает глаза. Улыбается смущённо и заправляет волосы за ухо. Чтобы вцепиться пальцами в замок серёжки и приняться его теребить.
- Надо остановить пластинку, - повод не сбежать, но отлучиться на время, приходит сам собой. Она изо всех сил старается не хромать. Убирает иглу на подставку. Нажимает на стоп. Пластинку в конверт выверенным жестом. Бросает короткий взгляд на незаправленную кровать. На краски и листки бумаги. Вздрагивает, замечая его тень в двери. Вспоминая, что нет больше с ней талисмана. Окунаясь с головой снова в мутную трясину потери и одиночества.
- Знаешь, - говорит то ли Филиппу, то ли самой себе, - Кажется, брат забрал футболку. Надеюсь, не выбросил.
И поднимает виноватый взгляд. Как нашкодивший щенок. Она ведь должна была беречь свой амулет как зеницу ока. Но прошляпила всё на свете. Проспала в прямом смысле. Дура.

+1

12

Наверное, его стоит счесть навязчивым с этой липкой заботой, попытками починить то, что, возможно, не сломано (а если и сломано, как кричат ему все инстинкты, совершенно не значит, что именно он должен быть тем, кто станет составлять пазл из осколков, обильно поливая стыки клеем). Но Джэйн явно не против — растрепанная, удивленная, с краской на щеке. Вся будто светящаяся изнутри, просвечивающая (призрак ли? фея?). Филипп продолжает улыбаться: ярко, чуть виновато, нежно — напряжение в груди ослабевает, развязывается узел из нервов (она не выглядит травмированной или слишком болезненной, хоть вид все еще не совсем здоровый; и повязка на бедре свежая, без следов просочившейся крови — ты ведь это хотел узнать? узнал; уходи — никому это не нужно).

— Я просто решил удостовериться лично, — говорит как хороший парень: ему нечего скрывать в этом вопросе, разве что, мотивы, которые, возможно, продиктованы этой неуемной тягой к спасению (все равно сам себя спасти через спасение других не сможешь, как не сможешь спасти таким образом всех, кого когда-то не смог — когда же ты глупый это поймешь?). Удостовериться лично — точно брата, способного проследить за ней, недостаточно, а, доктор всемогущий? — А алкоголь тебе сейчас не рекомендуется, так что прости, — разводит руками, — пока без вина, — пока? точно обещание.

— А вот чай точно не будет лишним, — он все еще неловко мнется на пороге: воспитанный мальчик, хороший песик — погладьте по холке и дайте то вкусное собачье печенье в виде косточек. Он все еще не уверен, что ему стоит здесь быть, что это уместно. Смотрит вопросительно, ждет однозначной отмашки: последнее, чем ему хочется быть, это обузой, незваным гостем, которому стоило бы забыть дорогу в этот дом.

Ее цепкая ледяная хватка убирает прочь все сомнения. Он идет вслед за ней, перешагивает порог квартиры, в которой не так давно был: кажется, с того момента мало что изменилось. Кто он такой, чтобы врываться в чей-то устаканившийся мирок со своими попытками сделать все лучше? Разве не благими намерениями выстлана дорога в ад? Взгляд невольно следит за тем, как хрупкие пальчики проворно убирают волосы за ухо, чтобы мешались.

У нее яркие, лучистые глаза, но ему кажется, что на дне зрачков до сих пор таится что-то темное и тревожное (уходит ли оно оттуда когда-нибудь? что за демоны терзают столь прелестное создание?).

— Я привык к бардаку: с моим рабочим графиком не особенно получается выкроить время на уборку, — добродушно фыркает: несмотря на привычку к порядку в операционной, в пределах собственного жилища не всегда получается быть педантичным чистюлей (у медали всегда две стороны, не так ли?). Снимает мокрую от растаявшего снега куртку и вешает на крючок вешалки. Проводит ладонью по влажным волосам.

Что он здесь делает? Он, не привыкший врать самому себе, приучающий себя признаваться в слабостях и отступать, вопреки самолюбию, если того требует ситуация, если так станет лучше, что он делает здесь на самом деле, чувствуя себя бунтующим подростком, под запретом ее родителей пробирающийся к однокласснице ночью к гости через окно, рискуя быть застуканным? Филипп смотрит на ее спину, когда Джэйн отходит в другую комнату, чтобы разобраться с проигрывателем. Спина теряется за шириной толстовки, округлые ягодицы выглядывают из-под одежды.

Неуместность и неловкость наполняют пространство, ему кажется, что он слишком большой — слон в посудной лавке. Как бы повернуться так, чтобы ничего не разбить? Делает несколько шагов вперед, наблюдая за ее действиями. Оценивая траекторию движений, просто наблюдая, чтобы что? запомнить? составить анамнез? поставить диагноз? (себе? ей? им обоим? или диагноз впору им ставить ее брату — он ведь тут мозгоправ).

— Знаешь, это ведь всего лишь футболка. Я купил ее на распродаже, и все равно бы однажды выкинул, — пожимает плечами: ему не жалко вещей — в принципе никогда не был привязан к вещественному. Точно такая же белая футболка сейчас на нем облепляет бицепсы, не скрывая ни татуировки с рунами на левой руке, ни с мультяшным персонажем на правой. — Я не буду злиться, даже если твой брат ее выкинул, — решается, подходит ближе (разве можно спокойно выдержать этот виноватый взгляд? разве можно оставаться безучастным?). — Почему тебя так волнует эта футболка? — все же задает вопрос: уж больно много внимания куску тряпки за эти три дня, а он не совсем улавливает сути (а хороший врач должен улавливать суть, чтобы быть способным оказать помощь в полной мере).

— И у тебя краска вот тут, — тычет себе в щеку, в то место, где испачкана она, а после тянется к ее лицу, легонько трет нежную, прохладную кожу. — Я, наверное, отвлек тебя от рисования. Извини, — мягко улыбается, проводя большим пальцем финальный штрих по скуле, убирая краску. — Я уйду, если ты скажешь, что я здесь не к месту, — тихо шепчет, чтобы окончательно обрести уверенность в том, что в этом доме ему и правда рады, а не просто ведут себя вежливо, согласно воспитанию.

+1

13

Чай будет не лишним. Она пытается удержать в голове эту фразу. Не забыть, не растерять.
Но как тут не растерять всю себя, когда Филипп подходит так близко. Задаёт такие прямые вопросы. На которые язык не повернётся дать прямых ответов. Она теряется в мыслях. В голове какофония из подсказок и насмешек. Просто ведь тряпка. Да так, знаешь, она просто собирает коллекцию вещей мужчин, которые когда-либо были ей близки. А твоя всё как-то ускользает. Раздевайся снова.
Она краснеет и опускает взгляд в пол. Делает три глубоких вдоха и медленных выдоха. Прежде чем начать говорить.
- Понимаешь. Очень мало вещей, которые могут.. успокоить? Да, наверное, это подходящее слово. Поддержать. Дать надежду на лучшее. Быть маячком или путеводной звездой, если угодно, - она облизывает губы, пытаясь подобрать самые верные слова. Объяснить всё ёмко и понятно. - Господи, это же так глупо, да?
Восклицает и машинально поправляет толстовку, тянет её вниз. Теперь ещё эти её голые ноги обратили на себя внимание. Но момент ещё не упущен. Она сжимает кулачки и ещё раз набирается смелости.
- В общем, её запах.. Твой. Я не знаю что это. Одеколон, гель для душа.. Пряный и свежий. Но после стирки она всё равно стала..бесполезной.
И снова внутри горько-горько. Как дым дешёвых сигарет. Удушающий и въедливый. За пару мгновений, кажется, она насквозь пропиталась этой дрянью. Снова жалкая, грустная, растерянная.
Но теперь он здесь. Стоит напротив. Совсем настоящий и живой. Слышишь, Джэйн? Он сам пришел. К тебе. Даже запомнил адрес. Это ведь маленький подвиг.
Ей такое и не снилось.
Она то до сих пор не помнит.
- Что? Краска? - она порывается потереть щеку тыльной стороной запястья. Но он успевает раньше. Заставляет вновь замереть и трепетно ждать. Стараться даже не дышать. Но смотреть неотрывно в лицо, в глаза. В дальнем углу недовольно заворчит одна из её адских гончих. Но ей сейчас совсем не до этого. Она, кажется, приторно сладко осознаёт, что такое бабочки в животе. По крайней мере, она так всегда представляла это чувство. Пожалуйста, пусть оно не прекращается. Такое несерьёзное, невинное, чистое. Страшно коснуться и испортить его, запачкать. Осквернить.
Ничего страшного, доктор Андерсон, отвлекай её почаще. А то закопалась совсем в своих кошмарах и путанных образах. Так думает, но не решается сказать, конечно. Говорить о важном - вообще не её конёк.
Осторожнее, милая Джэнни, он не сможет всегда быть рядом.
Она не знает, что ответить на последнюю фразу. Смотрит растерянно. А вроде, всё так просто. Просто скажи, что он к месту. Чтобы остался. Чтобы не уходил.
Но вдруг. Вдруг ему есть к кому идти. Вдруг у него своих забот ещё много. Вдруг это просьба отпустить.
Она не готова так прямо и в лоб брать на себя ответственность. Решать что-то, выбирать. Пожалуйста, Филипп, не заставляй её говорить, что ты ей нужен. Это пока слишком для неё. Ты ещё услышишь это не раз, если останешься рядом. Но не сейчас, не сразу. Ещё миллиард сомнений нужно преодолеть, чтобы повесить на тебя эту непосильную ношу. Быть нужным. Важным. Всегда к месту в её кошмарной жизни.
Ну или попробуй уйти. Тут пятьдесят на пятьдесят. Остановит или разрыдается. Как повезет. Да, Джэйн?
- Ты говорил про чай.. Пойдём, - озирается быстро на комнату, на тихий смех под потолком. Он вьется вокруг люстры, давит на затылок. - Скорее.
Она уходит по коридору на кухню. Мэтт здесь немного прибрался, конечно. Но десяток пустых бутылок так и стоит под окном. Вчерашняя записка, пришибленная магнитом, на холодильнике. Пара чашек с лоснящимися кругами недопитого чая. Лекарства и бинт на столе. Глупые оранжевые баночки с её фамилией. Она хочет, конечно, смахнуть их со стола скорее. Но машет рукой. Плевать. Он сам пришел. И захотел остаться. Смысл казаться лучше, чем она есть.
- Надеюсь, ты правда помнишь, где он был.. - она включает чайник и открывает полку наугад. Находит только какие-то крупы. Поднимает руки вверх, мол, сдаётся, и просто достаёт вчерашний свой завтрак из холодильника.
Еда по-прежнему не вызывает аппетита. Но, если скормить все Филиппу, брат будет меньше переживать.
А вы расчётливы, мисс Салливан.
Она оставляет блины на столе. Неловко запрыгивает на низкий любимый свой подоконник. Чертова нога. Почему не живот. Не плечо. Не рука, в конце то концов.
- Стоп, - до нее доходит, наконец. Складывает два и два. И не верит, что получила четыре. - Ты приехал сюда либо после работы. Либо утром выходного дня. Или перед работой?
Она не знает, какой итог подвести под эти открытием. О собственной важности и ценности? Нет, это вряд ли. О его таком же остром одиночестве? В этом тоже сомневается, вокруг таких мужчин всегда толпы девиц. О чрезмерной ответственности? Но ответственности за что. Не за её благополучие же.
Это всё слишком сложно. Пальцы уже теребят нервно верёвку от капюшона толстовки. Как же правильно задать вопрос? Стоит ли вообще спрашивать?
- И часто ты так к пациенткам захаживаешь по утрам? - она улыбается, чтобы смягчить шипы своей язвительной защиты. Не замечать старается, как из-за угла коридора смотрит пристально сероватый волчий череп на плешивом черном теле. Растревоженный её переживаниями. Настороженный. Выжидающий.
Если Филипп отшутится, значит часто. Если обидится или растеряется - значит не очень.
- Брось, можешь не отвечать. Глупость спросила.
Не долго же ты продержалась, Джэйн. Всего три секунды. Лишь бы не задеть и не обидеть. Пусть лучше обижают тебя, да?

+1

14

Это глупо и ненормально; ему кажется, что он ведет себя, как дурак, навязчивый, неправильный, а потому смотрит пристально, практически не моргая, точно пытается по глазам определить заранее ее ответ. Заранее понять, что он здесь не уместен (но она ведь  превратила для себя твою футболку в талисман, так что тебе еще нужно, доктор Андерсон? слова? действия? зачем ты вообще здесь?).

Он понимает значения талисманов, как никто другой (сам обвешан ими подобно какому-нибудь африканскому шаману), однако мысли так и научился читать (а ведь как бы было проще, не так ли? меньше ненужных, неловких разговоров вслух). На кончиках пальцах подобно пыльце с крылышек бабочки ощущается бархатистость чужой кожи; трет пальцы, размазывая ощущения (или пытаясь его стереть? какой вариант правильный, мистер хороший доктор?).

Она не просит его уйти — уже маленькая победа. Мнется, сомневается, смотрит. Этого взгляда с надеждой и опаской, контрастного, робкого,  отдающего детской наивностью слишком много для него, для этой комнаты, для этой ситуации, однако не смотреть все равно не может (тем более что он пробирается под самую кожу, поселяется под ней растущей опухолью — только насильно вырезать, чтобы избавиться).

Она не просит его остаться, но ведет за собой на кухню. Спешно, как кадры погони, вырванные из какого-то новомодного артхаусного боевика. Ему кажется, что она видит в этой комнате больше, чем там есть (не зря же весь стол уставлен баночками с таблетками, выданными по рецепту, на названия которых Филипп намеренно не смотрит, не вчитывается, не старается вспомнить, от чего именно это прописывают: это не его тайна, не ему совать нос не в свое дело — хватает того, что и так туда лезет с этой бессмысленной неуместной заботой).

Начинает шуметь, как разгоняющийся двигатель, чайник. Джэйн неловко шебуршит на кухне, которая внезапно кажется Филиппу маленькой для него (как для взрослого пса становится маленькой коробка, в которой он так любил спать, будучи еще щенком, а он же все равно лезет, глупый). Выставляет еду, предлагает самому найти чай (будто он здесь из-за этого, будто это не предлог, чтобы задержаться, рычаг для направления разговора в нужное русло).

Спасибо, — мягко благодарит, но толком не смотрит на блинчики, не подходит к полкам в поисках чая и кружек, не обращает внимание на закипевшую воду. Только встает напротив нее, игнорируя стулья, когда Джэйн неловко забирается на подоконник (едва удерживается от того, чтобы неодобрительно покачать головой: это не то, что имеется в виду под фразой "не тревожить рану"). — Я с дежурства: на удивление оно даже не затянулось, — снова улыбается, точно не веря в свое счастье (точно улыбка способна развернуть направление течения разговора, сделать его не таким странным, неловким, сделать его правильным и уместным).

Она теребит завязки на толстовке, и он смотрит на то, как двигаются ее пальцы: лапки паука, плетущего свою паутину. Какая глупая муха в нее попадется? Она улыбается, завораживает, и...

...бьет вопросом под дых.

Значит, вот как это выглядит? Значит, вот как он выглядит? Хотя, чего ожидать? Это ведь глупо и странно, так навязываться и навязывать на себя петлю из чужой ответственности. Филипп чуть хмурится, пытаясь подобрать слова, оправдаться, не выглядеть таким идиотом. Проводит ладонью по подбородку, по жесткой русой щетине, которая вот-вот станет бородой. 

Нет, все нормально. Это закономерный вопрос, — ухмыляется, но чуть печально, чувствуя потребность объясниться. — Не подумай, я не какой-то там ненормальный доктор, который преследует своих пациентов. Я в принципе так не поступаю: это все же достаточно странно выглядит со стороны, но... — обрывается, замолкая, подбирая слова; чуть опускает голову и смотрит на нее нашкодившим щенком, пытающимися взглядом объяснить хозяину, что разорвать тапки было жизненно необходимо, —...мне показалось, что тебе это может быть нужно. Больше чем остальным. Ну, забота, — снова замолкает, понимая, насколько абсурдно это звучит. — Черт, это звучит ужасно. Не слушай меня. Извини, — трет ладонями лицо, точно от усталости (или просто пытается закрыться из-за испытываемого приступа стыда?). — Я выгляжу глупо. Но просто мне показалось, что я могу помочь. Или по крайней мере хоть немного облегчить твое состояние. Я немного знаю о посттравматическом синдроме, как и знаю, что это бывает тяжело пережить. Я слишком много на себя беру, не так ли? — качает головой, вздыхая. — Извини.

Отредактировано Philip Anderson (27.02.2020 11:24:38)

+1

15

Бедное истерзанное сердечко. Замирает, когда Филипп, минуя все возможные остановки, снова оказывается напротив. Как будто правда здесь ради нее. Не просто так. Говорит, что с дежурства. Значит, сутки уже на ногах. Чувствуешь, Джэйн, свою исключительность? Свою вину за колкий вопрос, за защитные атоматизмы? За робость и страх?
Она прекрасно видит, какое впечатление производит тихий рык ее то ли защитников, то ли хранителей тюремных ключей. Как ранней весной налетевшее облако мгновенно и неожиданно скрывает пригревающее, ласковое солнце. Так и Филипп мрачнеет. Теряется.
Ей хочется вернуть все вспять. Отмотать назад. Не спрашивать ничего. Череп в коридоре исчезает, удовлетворенный таким исходом. А она..
Он смотрит так разрывающе виновато, что она не может держаться. Ссутуленная фигура на подоконнике на фоне нежнейшего снегопада. Откидывается назад, как будто за спиной нет ни рамы, ни плотных стекол окна. Падает в пропасть меж Нью-Йоркскими высотками. Сколько раз мечтала об этом. Спиной вниз. Распахнутыми, спокойными, надрывно одинокими глазами в небо. Только легкость и ветер. Только небо, которое все дальше. Все безразличнее. Хотя, куда уж больше.
Только на поверку все совсем не так, как в мечтаниях. Она видит его лицо, фигуру, что отдаляется теперь. Так нереалистично. Так неправдоподобно больно. Провожает ее оправданиями. Снова и снова утяжеляет ее невесомые птичьи кости. Пустые внутри. По ним теперь струится деготь вины. Липкий, вязкий, черный. Он хотел помочь. Ей нужна забота. Он хотел облегчить. А ты..
Волосы бьются по ветру, хлещут по щекам. В глазах уже застыли слезы, готовые пролиться, растаять, замереть в воздухе и остаться резными снежинками. Ну что, глупыха? Сейчас он уйдет. Посчитав себя неправильным и неуместным. И больше не вернется. Может, даже если позовешь. Исчезнет со всех радаров. И все из-за тебя. Все потому, что ты такая, какая есть. Просто потому, что ты существуешь.
- Нет! - после просьбы о прощении это звучит совсем страшно, но ей плевать. Она вцепляется в его руки, как будто и правда боясь упасть назад. Тянет к себе вплотную. Первая капля стекает по щеке, но она прячет ее у него на груди. Утыкается носом, обвивает руками под лопатками. Прижимается всей болезненно-хрупкой Джэйн Салливан. Хлюпает носом. Тает в казалось бы потерянном уже аромате. Он рядом. Он не уйдет. Она не отпустит.
Она чувствует макушкой его дыхание. Слышит биение сердца под непривычно сильной грудной клеткой. Прижимается щекой.
- Прости, это правда было жестоко. Мне просто страшно. Я не верю, что ради меня вот так..можно. Нужно. - произносит тихо своё признание, которое теперь так легко отпустить наружу. Как будто для того, чтобы сказать что-то настоящее, нужно сначала мысленно умереть. - Я не знаю, много ли ты на себя берешь. Я бы не справилась. Я итак не справляюсь. Но ты.. Тебе виднее.
Она уже пришита намертво. К этой мягкой, почти плюшевой заботе.
- Но если ты сомневаешься. То лучше иди. Пока я еще смогу с этим.. Пока я, - она снова вспоминает это свободное падение. И оно становится вдруг таким пугающим. Вовсе не желанным. Она отстраняется чуть и поднимает голову. Смотрит в глаза напуганно и серьезно. - Нет. Уже поздно.
И она совсем не о времени.
Ты уже слишком крепко наследил в ее трепетной душонке, Филипп Андерсон. Не смей теперь ее просто так оставлять. Просто не смей.
- Брат сегодня вернется поздно. Можешь остаться. Ты устал? Завтракал? Можем заказать что-нибудь. Или пойти прогуляться, - она уже верит, что может это помочь. Ей шепчут, что она снова встряла. Что снова будет больно. Что снова не будет ее без него. Но она же прощалась уже однажды в жизни своей без слез. Вдруг, сможет снова? Вдруг, не придется прощаться?
За его спиной давятся сдавленным смехом. Не придется прощаться, говоришь? Да кто тебя выдержит? Ты для всех обуза. Невыносимая. Неподъемная. Жалкая. Слабая.
Но она только улыбается чуть. Разве не поэтому он здесь сейчас? А не у какой-нибудь другой пациентки? Не дома в своей постели, отдыхает после суток работы?
Она тянется вверх рукой, касается подушечками пальцев щетины и улыбается. Она настоящая. Он настоящий.
Снизу проносится скорая, сирена заставляет вздрогнуть.
- Пойдем. Сначала ты должен увидеть это. Узнать. - она становится серьезной. Даже, наверное, слишком. Но она решается показать то, что скрыто даже от глаз брата. Что можно увидеть только случайно и невзначай. Мельком, пока не схлопнется в ужасе.
Это слишком страшно. Это как вывалить всю себя прямо здесь на кухонный стол. Смотри, препарируй, ты же тут хирург. Но сейчас считает это четным и правильным. Раз у них тут парад искренности.
Она замирает у закрытой двери. Тихой, молчаливой, прямо напротив входной. Между кухней и гостинной. Запертая ее душа. В ее голове стихают все голоса. Прячутся по пыльным углам. Кто-то решается прошипеть свое "не смей", но она не слышит. Она полна отчаянной решимости. Так шагают под поезд.
- Если ты правда хочешь.. быть другом ли, любовником ли, братом ли, мраком ли. ..хочешь остаться. Тебе стоит понять, где ты.
Она решительно открывает дверь. Толкает от себя. Из комнаты веет растворителем, и она вдыхает этот аромат полной грудью. Здесь - царство хаоса и кошмаров. Они смотрят со стен с отпечатками лап и ладоней. Они тихо шуршат по полу, растревоженные поднятым дверью порывом. Здесь кажется, что тени в углах глубже, живее. Тихо сопят и выжидают, выбирают момент для броска.
Заходи, Филипп, не стесняйся. Они тебя не тронут. Им нужна только ее боль.
Черных птиц трафареты вдоль матовых стекол. Тенями и тушью, уходят на запад, домой. Одним никому не заказанным утром, стерильным, пронизанным светом и снегом. Они выпили всё. Все цвета и все краски. Все блики и отражения.
Если обернуться, углем по бетонным стенам встретят строчки. Временами она закрашивает их и пишет снова. Свои рваные шифры.
вне клетки все тот же базальт. девять зыбких дверей терминала
и на взлет все равно что навылет. от меня в тебе выживет мало.
а должно быть, и вовсе остынет. но такое оно.
начало. то. какое никто не отнимет.

Она опирается о дверной косяк. В одно мгновение осунувшаяся, уставшая, болезненная. Смотрит внутрь себя.
- Спрашивай. Я готова ответить на всё.
Она вся здесь. Внутри. Девочка, с открытой вакансией бога. Заходи, Филлип, тебя ждали.

Отредактировано Jannie Sallivan (28.02.2020 11:30:35)

+1

16

Она все чаще напоминает ему котенка: еще совсем маленького, не всегда способного стоять на лапах твердо, немного косолапого, с мокрым носом. Такого же тыкающегося в тебя мордочкой, ищущего заботы и безопасности, сворачивающегося под боком при любой возможности и урчащего. Такого же порой потерянного, непонимающего, что происходит.

Ее тонкие руки-веточки на удивление сильные в своей хватке, смыкающейся на спине. Она жмется, тихонько плача. У нее острые лини лопаток, которые, кажется, вот-вот взрежут его ладони, которыми он их накрывает. Медленно гладит, чувствуя кожей даже сквозь плотную ткань толстовки выступы-узлы позвонков, нервное подрагивание хрупкого, болезненного в своей чувствительности тела.

(куда ты попал, доктор Андерсон? это того стоило? чувствуешь себя героем? чувствуешь себя богом?)

— Ты сильнее, чем ты думаешь. Ты уже со многим справилась, — заявляет с уверенностью, не обращая внимание на расползающиеся влажные пятна на футболке от ее слез. Может, он не так много о ней знает (стоит быть откровенным: не знает ровным счетом ничерта), но, как минимум, Джэйн переживает перестрелку — уже неплохой повод для гордости, на его взгляд (нужно просто в себя верить и давать повод другим верить в себя — это тоже своеобразное врачевание, пожалуй).

Она смотрит так внезапно и пристально — оголенный провод из нервных волокон во взгляде — что на мгновение Филипп теряется; замирает, вслушивается, смотрит. Тянется к лицу, стирая большим пальцем влажные дорожки с щек, а не деле лишь размазывая их по коже (так себе помощь, доктор Андерсон, вы можете лучше, если захотите).

— Я здесь, — говорит тихо и уверенно, не желающий отступать, не думающий о том, что стоит сбросить чужую ответственность — если уж взял себе, то забирай до конца. — Я здесь, — повторяет и улыбается ободряюще, с надеждой и обещанием; осознанием того, что в нем правда нуждаются (правда, доктор Салливан вряд ли оценит подобный маневр со стороны бывшего пациента, но если он не боялся обстрелов, то разве есть смысл бояться чьего-то гнева? наверняка он просто желает сестре лучшего). — Не волнуйся обо мне: я просто пришел с суточного дежурства, все в порядке. Бывало и хуже, — тихонько смеется: эта чуть неловкая, торопливая, до захлебывания словами забота мягко урчит котенком под ребрами, греет первыми весенними лучами еще не разошедшегося во всю мощь солнца.

И она улыбается.
Значит, все его слова стоят хоть чего-то.

У нее все еще холодные пальчики, но нежные, аккуратные. Она трогает его щеку едва ощутимо — бабочка, случайно во время полета задевающая кончиком крыльев.
И внезапно меняется в лице. Мрачнеет, становится серьезнее — перемена обескураживает и отчасти пугает. Заставляет напрячься.
Что она хочет ему показать? Что сказать?
(что, доктор Андерсон, потянешь ли? готов ли?)

Джэйн открывает дверь в еще одну комнату, а ему кажется, точно его запускают в душу. Значимость давит виски, горчит ответственностью на основании языка. Его буквально вталкивают в чужой мир, а ему страшно наступить не туда, наследить больше, чем положено по статусу.

В ее мире темно и страшно, холодно и одиноко. На него смотрят тени со стен и листов бумаги. На него дышит безумие, пропитавшее каждую стену.

(доктор Андерсон, хватит ли твоего света, чтобы разогнать тени? хватит ли в тебе сил? хочешь ли ты браться за это? или боишься не преуспеть?)

Он медленно поворачивается к ней, смотрит на сгорбленную фигурку, такую маленькую, беззащитную. Сколько времени она провела в этом месте? Сколько кошмаров терзали ее разум? Сколько боли внутри этой хрупкой нежности? Этой маленькой феи, которой больше к лицу бы подошла беззаботность?

Филипп медленно подходит к ней, встает перед ней, точно это поможет закрыть, загородить темноту за его спину (если честно, ему страшно всматриваться — но каково было ей это все создавать? выплескивать ошметки темноты, пожирающей душу). Смотрит серьезно. Решительно.

(у тебя однозначно комплекс бога, доктор Андерсон. так уверен, что сможешь спасти всех? жизнь ведь уже показывала, что не сможешь.)

— Я два года работал во "Врачах без границ", — говорит сухо, спокойно, но с налетом застарелой, переболевшей боли в голосе, когда смотрит в ее глаза (не смотри вокруг — смотри на меня, не всматривайся в бездну — она и так себя поглотила). Поднимает край футболки, оголяя правую сторону живота со следом округлого шрама, дублирующегося со спины. — Во время очередного артобстрела в Сирии госпиталя, где я работал, арматура едва не превратила мою печень в бесполезный кусок мяса. Погибли пациенты, которых я лечил. Мои коллеги. И... — делает небольшую паузу, собираясь с духом. — ... моя невеста. Я не смог никого спасти, и меня едва успели спасти, — опускает ткань, укрывая шрам. Берет хрупкую руки, бережно сжимая пальчики. Прижимает к своей груди. Смотрит пристально, боясь даже моргнуть. — В каждом из нас есть тьма. В той или иной степени. В том или ином размере. Но я был в аду, Джэйн. И я его не боюсь. Тебе тоже не стоит.

+1

17

Она стоит на пороге, сжавшись, ждет вопросов. Следит внимательно за каждым движением. Готовая в любой момент начать обороняться. Ощетинившийся дикий зверек в родной лесной чаще.
Филипп не задает вопросов. Не долго вглядывается. Не проявляет особых эмоций. Только чуть мрачнеет. В голове шелестят вопросы: ему не интересно? Противно? Не нужно? Он не готов? Он считает, что видел достаточно? Ему все равно. Все равно, Джэйн, берегись. Он не воспринимает нас всерьез. Берегись!
Эхо разносится по углам черепной коробки, как осенняя сухая листва в парке. Шуршит, переливается. А Филипп уже снова напротив. Так невозможно близко. Так критически откровенно.
Говорит о себе. Показывает шрам, который она вчера не видела вовсе. Говорит о страшном, держа ее за руки. Она чувствует, что подняла со дна души его застарелую боль. Как кофейный осадок на дне чашки. Скрипит на зубах. Горчит.
Твоя ли вина, милая Джэнни, что он "был в аду"? Нет, вряд ли. Но твоя вина в том, что ты об этом напомнила.
Она закусывает губу и отводит взгляд. В юности она сама мечтала оказаться в горячей точке. Не в качестве врача, нет. В качестве того, кто убивает. Спускает курок. Хотела доказать себе, что она сильная. Что сможет. Или посмеяться над тем, как сломается. Черное или белое. Подростковый максимализм. Романтизация смерти. Наверное, она до сих пор не выросла. Только теперь уже точно знает - получив оружие в руки, она выстрелит.
В себя.
- Мне жаль, - говорит глухо. Так ведь принято выражать сочувствие? Это не фальш и дань приличия. Ее сердечко правда сжимается от боли потери. Как будто еще свежей, присыпанной просто порохом. Но это слишком слабое чувство. По сравнению с тем, что накатывает следом. Это просто маленькая предупредительная волна перед смертоносным цунами.
Пациенты. Коллеги. Невеста..
Она обнимает себя за плечи и отворачивается. Старается раскрутить этот клубок чувств, который заставляет ненавидеть так сильно того, кому ещё пару минут назад доверялась так трепетно.
Что, Джэйн? Он тебя обставил? Обыграл? Что скажешь в противовес? Войне, мертвым друзьям. Единственному выжившему. Что ты можешь противопоставить ему кроме клетки, в которой сидишь сама добровольно? Кроме своих выдуманных страданий?
У нее снова наворачиваются слезы. На этот раз обиды. Она то знает степень реальности своей боли. Она пытается возразить себе, сказать, что имеет право. Но сама в это не верит.
А голос все не унимается: Ты говоришь, тебе плохо? Говоришь, ты страдаешь? Лицемерка!
Криком, как пощечиной, выбивает почву из под ног. И она делает три шага прочь в спасительный угол. Забивается туда спиной. "Я был в аду и я его не боюсь". Слова выжжены кислотой по душе. Она читает их снова и снова. "Тебе тоже не стоит". Не стоит, слышишь, глупая. Это все того не стоит. Вообще ничего не стоит. Ты сама ничего не стоишь.
- Не подходи ко мне, - она вытягивает вперёд дрожащую руку. Сквозь пелену слёз только силуэты. Она не знает, где кончается стена, начинается его рука. Не знает, где кончается сама и наступает сизый мрак.
Этот сеанс душевного эксгибиционизма зашел, кажется, слишком далеко.
Другой рукой она вцепляется в повязку, пока не начинает сводить бедро от боли. В такие дни она особенно трепетно любит свежие раны - достаточно просто сжать, чтобы обратить мечущееся в агонии сознание в реальность. Чтобы заставить все голоса просто шипеть неразборчиво. Чтобы унять стыд, ведь наказание уже настигло.
Она продолжает цепляться за воздух, хоть и не пытается уже ничего разглядеть. Опускает голову. Она хочет выгнать его прочь. Такого правильного и правдивого. Такого заслуживающего любви, тепла, жалости, понимания. Хочет убрать подальше этот образец достойного человека, на фоне которого она просто пыль, забившаяся под плинтус. Слишком глубоко под кожей. Слишком остро и близко.
Но вместе с тем она надеется ощутить ладонью его тепло. Снова спрятаться и довериться. Разделить свою боль. Не отпускать.
Тебе не приходило в голову, что он просто хотел сказать, что не боится и ко всему готов? А ты закатила тут истерику на ровном месте.
- Заткнись, пожалуйста. Заткнись, - она хочет кричать, но только шепчет. Ее потребность в нежности и понимании снова схлестнулась с ненавистью к себе. Недостойная любви. Недостойная жалости. Недостойная понимания. Ошибка системы. Жалкое недоразумение.
- Я слишком плохая для тебя. Не трать свое время и силы, - конечно, Джэйн, это же тебе решать. Уперевшейся спиной в угол. Стоящей на одной ноге и впивающейся во вторую, чтобы прийти в чувства. Чтобы затормозить неуместную эту истерику, в попытке отдышаться. Захлебывающейся всхлипами и совами. Тебе, эгоистично плюющей на всех свысока, считающей, что только тебе бывает тошно и больно. Всегда так старательно отталкиваешь тех, кто хочет быть рядом, кто говорит, что все не так страшно. Кто хочет помочь.
- Ты ведь спасся из ада. Ни к чему туда возвращаться.

+1

18

Истерика накрывает ее девятым валом, внезапно налетевшим ураганом, когда секунды назад было чистое, ясное, голубое небо, вот уже покрыто чернильно-черными тучами, внутри которых мелькают всполохи молний. Филипп совершенно не понимает, что он сделал такого? Каким образом успел обидеть или ранить ее?

(что такое, доктор Андерсон? получили по носу за веру в свое всемогущество? думали, что ваши душеспасительные беседы могут кого-то спасти? жалкое зрелище)

Он замирает на месте, точно жертва перед хищником (хищник перед жертвой?), случайно пересекшиеся на одной лесной тропинке — главное не совершать резких движений, чтобы не спровоцировать (чтобы не спугнуть?). Она смотрит на него наполненными слезами глазами, выставляет вперед ладонь — защищается, не дает подойти (что он сделал не так?). Филипп поднимает руки, демонстрирует открытые ладони — символ собственной неопасности, того, что ему можно доверять (пожалуйста, только успокойся).

— Джэйн, — мягко зовет по имени, до конца еще не придумав плана действий, однако уверенный лишь в одном: не сможет оставить ее, не станет слушать те глупости, которые срываются паническим шепотом, граничащим с окончательной стадией истерики, с губ. Ему страшно, но за нее (ему непонятно, что такого он сделал? и черт же дернул рассказывать о Сирии — прошлое должно оставаться в прошлом).

Тени обступают их обоих: они здесь вокруг (ему не хочется думать о том, как должно быть сейчас страшно ей, если даже ему становится не по себе). Это не тот мир, в котором должен жить кто-то, подобный ей. Это не тот мир, который должен существовать у кого-то в голове. Это неправильно.

(снова считаешь, что сможешь хоть что-то исправить? дать тебе клей и скотч? починишь?)

Она цепко хватается за свою ногу. Его передергивает от представлений о том, как это может быть больно: запускать ногти в свежую рану. Швам не поздоровится — это само по себе нездорово. Неправильно. Он должен ее остановить. Должен помочь.
О том, чтобы уходить, нет и речи: он думает лишь о том, как бы к ней подойти.

— Джэйн, пожалуйста, дай мне самому решать, хорошо? — баланс уверенности и теплоты, силы и мягкости. Филипп говорит, как заклинает змей, когда медленно подходит к ней, переводя взгляд с заплаканного лица на больное бедро и обратно. Девушка жмется в угол, точно так может защититься — по крайне прикрыть спину, не дать никому воткнуть в нее нож (у него в руках бывают в основном скальпели, и он не пронзает ими человеческую плоть без уверенности, что это принесет пользу).

— А сейчас, пожалуйста, успокойся, — подходит еще ближе. — Я никуда не уйду, все будет хорошо, — ему хочется вытащить ее из этого состояния; проползти на животе по тонкому льду к самому краю полыньи, протянуть руки и вытянуть ее из ледяной воды; отогреть, заставить поверить. Заставить прекратить раздирать рану на бедре (вдруг снова придется зашивать? это будет ужасный стресс). — Ты не плохая, Джэйн, — аккуратно перехватывает руку, впивающуюся в рану, за запястье, вынуждая ее отцепиться.

— Я врач, я разбираюсь в людях: я вижу их каждый день в стрессовых ситуациях, когда истинная суть выходит наружу. И ты не плохая, — подходит еще ближе, становясь практически вплотную. Придерживает за талию, чтобы не упала, давая еще одну точку опоры помимо одной ноги. Прижимает ее ладонь к своей груди, наклоняется, касаясь лбом лба. — Плохие люди не задумываются о том, что они плохие. Это черта хороших людей, — тихо шепчет, — так что не говори так о себе. А сейчас давай попробуем успокоиться, хорошо? Я понимаю, что это может казаться сложным, но чувствуешь, как бьется мое сердце? Сконцентрируйся на этом ритме и дыши. Вместе со мной, хорошо? — делает глубокий вдох и медленно выдыхает через рот. — Давай, вот так: вдох и медленный выдох, вдох и выдох, — размеренно дышит, шумно, чтобы ей было проще повторять, надеясь, что это поможет.

+2

19

Сколько было в ее жизни истерик. Сколько разных способов утешения она испытала на себе. По пальцам может пересчитать тех, кто давал ей выплакаться, а не просил успокоиться. Не заставлял вновь и вновь увериться, что ее страхи, ее боль, не нужна никому, кроме нее самой. И только один человек мог спокойно уйти. Не счесть своим долгом успокаивать ее или утешать. Просто оставить один на один с собой. Он подарил ей привычку сжиматься в ожидании удара. Многие шрамы на руках. И ушел из жизни, не попрощавшись. Он расшатал ее, как маленькую лодку, зачерпывающую бортами мутную речную воду. От жажды тепла до страха быть оставленной. Не принимающий ее слезы всерьез. Не желающий считаться с ее эмоциями. До сих пор он сидит в ее сердечке, как первая юношеская привязанность и любовь. До сих пор, проваливаясь в вихрь болезненных чувств, она видит его в каждом встречном. Привычки, манеры. Способность оставить и молча уйти. Даже требует этого. Игры по привычным ей правилам. Чтобы было яснее и понятнее. Чтобы не разрывало диссонансом.
Филлип подходит ближе, не смотря на все протесты. Она сжимается, ждет новой боли. Хочет исчезнуть внутри стены. Остаться там, в бетоне и цементе, вместе со ржавыми арматурами. Холодные липкие руки уже хватают ее за плечи, за ноги. Тянут внутрь. Впиваются в кожу и кости.
Филлип резко одергивает ее руку от бинта раны. И она судорожно пытается защититься. Он сильнее, это даже не обсуждается. Он наверняка злится. Она бы злилась.
Но вместо удара она ощущает только цепкое тепло на талии. Филипп поддерживает ее, тянет вверх, ставит на ногу. Отбирает у стен, заставляет спрятаться всех, кто живет внутри. Они признают его силу. Она тоже. Больше не сопротивляется. Смиряется. Старается затихнуть. Услышать. Расслышать. Принять.
Плохие люди не задумываются о том, что они плохие.. А что же истеричные? Те, кто слезами и обидами пытаются добиться своего? Что ты скажешь о них, Филипп? Они плохие или хорошие? Они осознают, что они делают. И продолжают делать. А она выглядит совсем так же. Капризная девочка, требующая внимания и ласки. Не знающая других способов. Так она будет ругать себя после, когда стихнет боль. Но не сейчас, пока сама как сдобренная солью рана. Абсолютно искренняя в своей боли. Мало кто только верит в эту искренность.
Она чувствует под ладонью его сердцебиение. Спокойное. Уверенное. Сильное. Пропускает вдох, когда касается лбом лба. Послушно пытается дышать. У нее выходит гораздо тише. Судорожнее. Скромнее. Как будто опять пытается не привлекать лишнего внимания.
Каждый выдох дается очень сложно. Но именно он приносит утешение. Рождает внутри мягкое, разрастающееся постепенно. Оно просачивается сквозь стенки сосудов в кровь, разбегается по телу, унимает дрожь. И вот Джэйн уже расслабляет пальцы, которые до того впивались ему в грудь, как будто все еще в бедро. Начинает ощущать себя, свои мысли, отделенные от боли и одиночества. Чувствует стыд за свою несдержанность. А еще подкатывающую снова волну тепла и нежности. Он остался. Он спас. Он помог. Он касается лбом лба. Так близко. Так чутко. Она касается носом носа. Еще ближе.
Но перед глазами мелькнет позавчерашний отказ. Нежное, сдержанное, но отстранение. Еще болит. Еще колется. Еще предостерегает.
Она продолжает дышать. Чувствует отдельные высыхающие слезинки. Последняя скатывается по скуле и капает на шею. Вдох. Выдох. Чуть отстраняется и смотрит в глаза затравленно, беззащитным олененком. Сама уже устала от себя, а тебе там как, Филипп Андерсон? Как долго ты еще будет выбирать остаться рядом?
Джэйн хочет спросить про невесту. Она была красивой? Доброй? Тоже врач? Обстрелы, на что они похожи? Почему он не вернулся обратно? Хотел ли?
Но он не давал ей права. А она не знает, кому больнее будет от этих расспросов. Не уверена, что это не очередной ее виктимный порыв, прикрытый любопытством.
Джэйн хочет что-то сказать или сделать, чтобы перестало быть так мучительно неловко и виновато. Еще всхлипывает периодически, носом хлюпает. Но не чувствует никакого облегчения от слез. Тошнотворный душащий комок между ребрами на месте. Никуда не делся. Если он уйдет, она отправиться за вином и точно напьется. Зальет и утопит его в каком-нибудь зинфанделе. Да плевать, в чем найдет. Если он останется, она выпьет таблетку и будет почти нормальным человеком. Даже сможет пережить неизбежное расставание. Наверное.
Вечный выбор. Взаимодействие с людьми, не вызывающими никакого эмоционального отклика, но без лекарств. Или с теми, что заставляют чувствовать себя живой, настоящей, принадлежащей этому миру. Но не совсем собой, глотающей пилюли. Мечтает найти баланс, но слишком мало делает для его достижения.
- Филипп? - зовет тихо, как будто потеряла его в темноте. - Позавчера ты говорил, что такое бывает после шока, что надобность отпадет, что это не стоит того. Ты еще веришь в это? Когда это случится?
Она облизывает соленые губы, опускает глаза.
- Не то, чтобы я ждала. Но.. я просто не понимаю, что мне с этим делать?

+1


Вы здесь » Manhattan » Реальная жизнь » blooming in dark places


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2020 «QuadroSystems» LLC